А тут я отдал себя слепой девчонке целиком. Вверил ей свою жизнь до последней капли крови. Велит взять левее — беру левее, не пытаясь инстинктивно проверить, что там скалится в ночи справа. Проверить её мне было физически нечем. Ослушаться её — значило гарантированно умереть. Оставалось только слепо верить, покорно шагая в бездну по её команде.

И я верил.

Пустошь полыхнула.

Самой белой вспышки я, конечно, не увидел. Моё зрение не вернулось ни на гран. Я только почувствовал её невероятную мощь сквозь закрытые, ослепшие веки — тусклой, далёкой, едва уловимой тепловой волной, будто в лицо ударил сильный свет, процеженный через многометровую толщу грязной болотной воды. Зарница неминуемо встала над степью в свой черёд и осветила всё вокруг: каждый серый камень, каждую впадину песка, девять затаившихся в ожидании тварей.

И огромное, неестественно чёрное пятно прямо посреди них, внутри которого, затаив дыхание, медленно шли мы.

Свод держал. Непроглядность послушно выпила, сожрала весь этот яростный свет, поглотила его без остатка, не дала ему лечь на наши лица и сгорбленные плечи. Для фасеточного тварьего глаза там, на ярко освещённой дороге, зияла лишь непроглядная дыра, оптический провал в никуда. Ни одна жуткая морда не повернулась в нашу сторону. Ни один тяжелый мускул не дрогнул на их массивных спинах.

Я выдохнул беззвучно, не разжимая стиснутых до боли зубов. Мгла умела прятать. То, что она умеет глушить чужой слух, я узнал ещё вчерашней ночью. Теперь я открыл её второе, не менее ценное свойство: она могла прятать, держать непроницаемое чёрное пятно посреди ослепительного света, пятно, в которое не проникнет ни лучистая зарница, ни чужой зоркий глаз.

И за каждое новое умение, за каждую кроху принесённой пользы она драла с меня втридорога. Вперёд и без сдачи.

И тут пришла боль.

Она ударила не мелким, раздражающим уколом — она обрушилась на меня гигантским, сокрушительным валом, в один миг снеся все выстроенные плотины воли. Та самая боль, что я кропотливо копил, глушил, терпел неделями, прятал по самым дальним углам сознания, вдруг поднялась вся разом. Будто с моих воспалённых, гноящихся ран одним безжалостным, резким движением содрали все присохшие грязные повязки вместе с мясом.

Левая кисть, в которую глубоко впивались зубы, разорванное когтями в лоскуты предплечье, треснувшие от удара рёбра, распухшее, пульсирующее колено, ноющее плечо от тяжёлого удара шеста — всё это закричало во мне одновременно, в полную силу, в тысячу невыносимых голосов. Мгла брезгливо вернула мне мой старый, отложенный долг боли, от которого я так удобно избавился куполом, и тут же, не дав даже вздохнуть, накинула сверху новый, свежий процент за свои услуги.

Мои колени подогнулись сами собой, суставы отказали. Я стал стремительно оседать на песок. В пересохшем горле раскалённым, колючим шаром вспух отчаянный, животный крик — тот самый громкий, неконтролируемый вопль боли, на который эти степные твари идут, как на зов охотничьей трубы. Я рванул челюсти навстречу друг другу, неистово закусил этот рвущийся наружу крик, проглотил его вместе со спёртым воздухом, удавил на самом корню. Зубы глубоко пробили нижнюю губу, и в рот хлынула кровь, густая, солоноватая и тошнотворно тёплая.

Меня сильно повело в сторону, я почти упал, потеряв ориентацию, но Ариана поймала меня.

Её узкая, удивительно горячая ладонь на моём правом плече стиснулась — жёстко, решительно, до новых синяков поверх старых. И в этом отчаянном, стальном пожатии я понял абсолютно всё. Я понял, что её быстрый ум уже всё сложил в одну ясную картину. Что это за густая, осязаемая, чужая тьма вокруг нас. Кто я такой, если эта проклятая тьма меня беспрекословно слушается. И чем за такое дьявольское фокусничество щедро платят в просвещённом мире людей, где безраздельно заправляют старшие дома.

Она поняла это в полной мере — и не отдернула руку, как от прокажённого. Не отшатнулась в священном ужасе. Не закричала, призывая очистительный огонь.

Она стиснула мою плотную куртку и плоть под ней ещё крепче, до боли. И с невероятной для её хрупкого сложения силой шагнула вперёд, толкая меня плечом, заставляя силой выпрямиться, держа на себе львиную долю моего веса, чтобы я не рухнул беспомощным кулем посреди девяти убийц. Дочь дома света, благородная светоносица, которую с самых нежных пелёнок, с первых молитв учили, что мгла — это главный враг, вечная погибель и невыразимая мерзость, теперь тащила грязного кошмарника за плечо сквозь тьму, им же и поднятую. И молчала. Ни единого слова упрёка, ни вздоха возмущения.

Между ослепительными вспышками зарниц пустошь снова проваливалась в полную, непроницаемую черноту. И слепы в ней теперь были все мы трое, уравненные мраком. Меня ослепила непомерная плата за растянутый свод, девочек ослепила сама плотная тьма моего щита — свет она без разбора гасила всем. Одной только Сандре слепнуть было некуда, она оставалась в своей привычной, безопасной стихии.

В эту самую чёрную дыру, где время, казалось, словно остановилось, Сандра вдруг судорожно стиснула мне запястье. Сжала так, что громко хрустнули кости. Знак был предельно ясен: стой. Замри. Обомри. Не смей даже дышать.

Я застыл, боясь сделать даже самый поверхностный вдох. Совсем близко от нас. Не дальше чем в одном коротком шаге.

Мимо прошло что-то огромное, невероятно тяжёлое и абсолютно беззвучное. Я не слышал стука его когтей о камни, не видел даже размытого силуэта, я только всей кожей лица, каждой открытой порой понял: рядом прокатилась близкая, стылая, плотная волна воздуха. Она разила сухой пылью, застарелой кровью и гнилой мертвечиной. Тварь прошла плотной, массивной тушей, в полушаге от моего левого плеча — и сгинула в ночи.

Она тяжело брела через проход по своим тёмным, звериным делам, пересекая нашу невидимую тропу. И не учуяла трёх живых, потных людей, замерших в шаге от её морды. Нас троих здесь для неё просто не существовало. Мы были начисто стёрты из её хищного мира.

Мгла держала намертво. Свои деньги она отрабатывала честно.

Я не дышал, казалось, целую вечность, пока Сандра наконец не разжала сведенные судорогой пальцы на моём запястье. Моё сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, отбивая пулемётную дробь о больные рёбра, что я всерьёз испугался — не услыхали бы эти живые локаторы хотя бы его стук?

Не услыхали. Твари не охотились на стук чужого сердца, им нужен был голос, открытый крик, явный звук страха. Мой страх, к счастью, оставался абсолютно беззвучным.

На самой середине дуги, когда мы миновали уже четверых, меня едва не сломало пополам.

Воспалённая боль в теле и растянутый свод над головой тянули из меня жилы в две разные стороны разом. Воля, на которой всё это хлипкое сооружение держалось, поползла по швам, затрещала, как старая, гнилая парусина на штормовом ветру. Темнота начала стремительно истончаться. Я чуял это всем своим вывернутым наизнанку нутром — по дальнему краю, там, у массивных спин последних сидящих тварей, она теряла густоту, становилась прозрачной, рыхлой.

И ровно в этот самый гибельный миг Сандра шепнула, едва шевеля сухими губами:

— Стой. Сейчас зарница.

Она, слепая от рождения, и безмолвным зарницам вела точный, безошибочный счёт. Она знала их неумолимый ход наперёд, впитала этот ритм вместе со страхом.

— На счёт три встанет. Держи свою тьму, Марк. Слышишь? Держи её.

На счёт три. А мой спасительный купол уже тёк сквозь пальцы, как ледяная вода. Порвись он сейчас, дай он слабину на вспышке — и нас всех троих высветит ослепительно белым светом. В двух жалких шагах от тварьей зубастой морды. И тогда конец.

Держать мне было больше решительно нечем. Рук нет — они отнялись от дикого напряжения. Глаз нет — они пустые и мёртвые. Ноги дрожат крупной дрожью и не держат веса тела. Резерв был пуст до самого дна.

У меня осталась только одна злость. Та самая, густая, чёрная приютская злость на собственную паршивую, невезучую жизнь, на всех самодовольных надзирателей и на этот проклятый, несправедливый мир. Злость, на которой я только и выгребал из всех передряг всегда, когда остальные ломались, сдавались и начинали жалко скулить.