Вот тут меня и приморозило к холодному камню. Жар от воспалённой раны мгновенно сменился ледяной испариной, пробившей спину.

Вчера, стоя над горкой остывающего чёрного песка — всего, что осталось от убитой мной твари, — я дал себе слово. Твёрдое, нерушимое. Я железно поклялся, что они никогда не узнают. Ни Сандра, с её безошибочным, звериным чутьём на любую нездешнюю, неправильную дрянь, ни тем более Ариана, правильная до мозга костей дочь старшего дома, воспитанная на торжественных гимнах свету. Я всю свою сиротскую жизнь болтался как мусор в грязной проруби, никому не нужный, кроме тяжёлых на руку надзирателей, готовых за любую провинность отвесить подзатыльник, и вот только-только обрёл своих. Первых по-настоящему живых людей, которым моя прожжённая, битая шкура была не безразлична, которые не бросили меня подыхать в придорожную грязь, когда имели на то полное право. И я собирался до гробовой доски прятать от них то, за что меня непременно, без жалости сожгут на площади.

Ночь — это стихия кошмаров. Всякий знает это с колыбели, это вбивают в детскую голову вместе с алфавитом и первыми молитвами. Тот, кто правит ночь, кто зовёт её из щелей и заставляет служить себе, тот — кошмарник. А разговор с кошмарниками у праведных, чистых людей короткий: их жгут на городских площадях без суда, без нудного следствия и лишних разговоров. И каждый случайный прохожий почитает за благо, за святой долг подкинуть в жаркий костёр вязанку сухого хвороста потолще. Потому что все истово верят, от оборванных нищих в сточных канавах до разодетых князей в высоких дворцах, что именно кошмарники по ночам отворяют врата, через которые в наш мир лезет смерть.

Покажи я им эту послушную тьму сейчас — и всё. Конец истории. Я перестану быть Марком, злым, ироничным и живучим парнем, который таскал их на своей спине через смертоносную пустошь, который делил с ними последний глоток воды. Я в ту же секунду стану тем самым безымянным ужасом, чем пугают непослушных детей на ночь. Монстром. Чудовищем во плоти. Врагом, от которого нужно бежать сломя голову, пока он не выпил твою бессмертную душу.

А не покажи я им её — и проводить их будет некуда. Мы гордо, с чистой совестью шагнём в проход, вспыхнет зарница, и девять беззвучных, глазастых монстров разорвут нас на куски ровно за три удара сердца. И нас проведёт мимо них только она. Проклятая, отторгаемая миром ночь.

Я подержал этот выбор в себе. Один долгий, мучительный, сдавленный вдох. Воздух царапнул горло сухой пылью, оставив привкус железа и отчаяния. Я медленно выдохнул и принял решение.

Своих не отдают в чужую долю. Я кристально ясно понял это час назад, стоя у Эрика на пороге, когда смотрел в его сытое, расчётливое, гладкое лицо торговца чужими жизнями. И, видимо, от своих не прячут того единственного, пусть и грязного оружия, которым можешь их спасти. Даже если это оружие проклято всеми законами земли и неба.

Костёр, если что, будет потом. Палёным мясом будет вонять потом. А сейчас передо мной лежал выбор настолько простой, что аж зубы сводило от его примитивности: либо я открываю проход и беру тяжкий грех на душу, либо мы все трое здесь сдохнем прямо сейчас, чистые, праведные и мёртвые.

— Слушайте оба, — сказал я тихо. Очень тихо, до боли напрягая сухое горло, чтобы голос не дрогнул и не выдал моего подлого страха. — Сейчас будет темно. Темнее, чем сейчас. Гораздо темнее, чем вы вообще можете себе представить.

Я сделал крошечную паузу, собираясь с духом, проглатывая костлючий комок.

— Что бы ни случилось — рук не отпускайте. Как бы страшно ни стало, что бы вам ни померещилось во мраке — не смейте вскрикивать. И ни о чём пока не спрашивайте. Все разговоры, все гневные вопросы оставим на потом. Если у нас вообще будет это «потом».

Сандра, не задавая лишних вопросов, не тратя драгоценного времени на препирательства, пошарила свободной рукой в темноте. Она безошибочно нашла мою левую руку — ту самую, бесполезно висевшую плетью, потому что здоровее у меня просто не осталось, — и крепко, жёстко взяла за запястье. Прямо там, где было не так больно от ушибов. Ариана стояла позади, держась за мой ремень, как привыкла за долгие, выматывающие часы нашего хода. Я потянулся назад негнущейся спиной, нащупал её тонкую, дрожащую ладонь, осторожно перехватил и переложил себе на правое, уцелевшее плечо.

Касание должно быть живым. Кожа к коже. Плотное сукно куртки или грубая кожа солдатского ремня не пропустят этот ток. Иначе ночь не пойдёт, остановится на границе мёртвой ткани, споткнётся и рассеется дымом.

Я крепко зажмурился. И позвал тьму.

Прежде, когда я только робко пробовал свои новообретённые, пугающие силы, она приходила нехотя. Выдавливалась по капле, по жалкой крупице. Тянуть её из собственных ладоней стоило огромного, изматывающего труда, это было похоже на то, как тащить из глубокого, пересохшего колодца пудовую бадью на гнилой, скользкой верёвке. Одно неверное движение — и сорвётся. Но сегодня всё было иначе.

Сегодня она пришла сама.

Она рванула отовсюду разом. Из всей необъятной чёрной степи, из-под каждого холодного камня, из каждой невидимой глазу трещины в сухой земле. Она обрушилась на меня так стремительно, будто долгие века сидела на цепи и ждала, когда же её наконец позовут в полную силу, когда разрешат развернуться и показать себя во всей красе. Вчерашний песок убитой твари, что впитался в мою горячую кровь и погасил часть моего стихийного долга, она отлично помнила. Теперь она шла ко мне не как подневольная пленница, которую тащат волоком, а как старая, верная и вечно голодная собака. Она шла ко мне охотно, с жадной радостью.

И это было стократ хуже, чем нехотя. Это ледяное, жадное, услужливое послушание пугало меня до крупной дрожи в коленях куда больше её прежнего тупого упрямства.

Непроглядность натекла на меня невидимым, ледяным потоком. Она загустела в воздухе, стала плотной, как стоячая вода на большой глубине. Она легла на мои плечи неподъёмно тяжёлым, стылым плащом и тут же потекла дальше — по левой руке к крепко сжатым пальцам Сандры, по правому плечу к напряжённой ладони Арианы.

Сандра вздрогнула. Один раз, очень коротко, резко, как от сильного удара током в обнажённый нерв. Я отчётливо услышал, как она до зубовного скрежета сжала челюсти. Тонкая жилка под моими пальцами на её запястье дёрнулась, забилась раненой птицей, готовой вырваться — и тут же снова пошла ровно, медленно и мерно. Эта слепая приютская девчонка взяла себя в железные руки за один-единственный, судорожный удар сердца.

Ариана не вздрогнула. Она просто застыла. Пальцы её на моём плече мгновенно окаменели, впились в ткань грязной куртки и в плоть под ней с нечеловеческой, отчаянной силой. Дочь дома света, выросшая среди торжественных гимнов лучам, воспитанная в строгом почтении к огню, поняла, что именно на неё сейчас легло. Поняла раньше, чем я успел бы выдавить из себя хоть одно слово жалкого оправдания.

Свод накрыл нас всех троих. Холодный. Живой. Абсолютно, пугающе послушный моей воле. Он держался исключительно на одной моей натянутой, звенящей, как струна, решимости.

«Стой, — сказал я ему мысленно, до боли стискивая зубы. — Не десять шагов. Этого ничтожно мало. Больше. Накрой нас всех и накрой дорогу перед нами, до самих монстров».

И он покорно раздался. Раздвинулся в стороны не на жалкие десять шагов, как в каморке убежища, а на добрую полсотню. Я почти физически чувствовал его дрожащий, зыбкий край где-то там впереди, у первой пары невидимых вражеских глаз.

Тянуть эту густую, упругую, сопротивляющуюся массу на такую ширь оказалось непосильно, адски тяжело. Жилы на моей шее мгновенно вздулись толстыми, горячими канатами. В висках застучал тяжёлый кузнечный молот, отмеряя короткие секунды. Дыхание сбилось, превратившись в сиплый хрип загнанной лошади. Я держал эту исполинскую невидимую махину на одних жилах, на одном голом упрямстве, и уже сейчас, на первых же секундах, отчётливо понимал, что долго так не выстою. Меня просто расплющит в кровавую лепёшку под этим давлением.