Один выход.

Я медленно поднял отяжелевшую голову к густой темноте под каменным сводом и внезапно вспомнил прежнего жильца.

Тот неизвестный безумец, кто когда-то упорно резал эти глубокие зарубки на холодной стене, тоже сидел в этом самом доме. В самом надёжном и защищённом месте на всей длинной гряде, куда отродясь не суются дикие степные твари, за древним порогом, который намертво держит чудовищ. Тот парень сидел тут и тупо резал ножом по тридцать ровных чёрточек в каждую строку, год за долгим годом, сидя лицом к единственному выходу, и ждал. Чего именно он тут ждал — случайной дождевой воды, чудесного спасения извне, или просто собственного неминуемого конца — я не знал. Он дорезал до семьсот восемьдесят четвёртой зарубки и не дождался больше вообще ничего. Гранитный дом его не спас. Дом его просто пересидел, как каменная жаба пересиживает муху. Неприступной крепостью этот тесный склеп только притворялся, и тот жилец понял это чересчур поздно. Тогда, когда физических сил выходить у него уже не осталось, и оставалось только лечь и сдохнуть на пыльном полу.

Я осторожно провёл здоровой правой ладонью по неровной стене в темноте, безошибочно нащупал эти насечки — мелкие, частые, отполированные чужими сухими пальцами вверху и более глубокие, отчаянные, свежие книзу — и поспешно отнял руку, словно обжёгся. Под этими короткими чёрточками лежали заживо погребёнными чьи-то долгие годы безумия и голода.

Эрик только что без единого железного гвоздя заколотил нас в точно такой же каменный склеп. Древний камень исправно держал снаружи тварей, защищая нашу плоть. А Эрик просто сел на единственный порог и стал ждать, пока нас окончательно доконает наша собственная пустая фляга, — даже хищному зверю трудиться не надо. Просидим мы тут до послезавтра — и я тоже начну тупо резать на этой стене свою семьсот восемьдесят пятую зарубку куском кремня.

Сидеть здесь было смерти подобно.

Я с трудом, опираясь ноющей спиной о стену, встал на затекающие ноги и молча пошёл в самый дальний угол склепа, к узкому лазу.

Сандра уже терпеливо ждала меня там, напряжённо вжавшись в холодный камень у самого устья тёмной норы. Я безошибочно нашёл в кромешной темноте её худенькое плечо, она тут же нашла мою мозолистую ладонь, и мы беззвучно заговорили по-нашему — быстрыми щелчками по запястью, условным тайным стуком, тем самым шифром, что мы вдвоём выучили ещё в городе, когда приходилось прятаться от надзирателей. Чужие, опасные уши сейчас были чересчур близко, чтобы шептаться даже самым тихим голосом.

Стук: люди у входа. Сколько их.

Она ответила тонкими, лёгкими пальцами по моей кисти, отбивая ритм медленно и чётко, чтобы я не сбился со счёта: двое. Сидят у порога. Спят по очереди — один дышит ровно, глубоко, другой явно бодрствует и считает время до смены.

Стук: лаз. Близко кто-нибудь есть.

Пальцы по кисти уверенно выстучали ответ: нет. Все остальные сидят у порога и у своего костра вдалеке. Сюда, в глубь пещеры, они не смотрят — отсюда выхода никто из них не ждёт и не ищет.

Верно. Из глухого каменного мешка, у которого есть только один вход, всегда выходят через этот самый единственный вход. Так железно и логично думал взрослый, битый жизнью Эрик. И именно на этой прямолинейной логике я и решил сыграть.

Я напряжённо думал.

У меня в запасе была одна-единственная вещь, которую ни умный, расчётливый Эрик, ни его туповатые наёмники с шестами точно не ждали и предвидеть не могли. Со вчерашней жуткой ночи у меня в левой ладони жила сама тьма — она охотно приходила на мой зов, ластилась к пальцам, густо копилась в горсть, плотно держалась там, пока я удерживал её одним только усилием своей воли. Я мог бы попытаться накрыть себя этой густой чернотой с головой и тихо пройти мимо спящих двоих у входа, словно мимо пустого места, растворившись в тенях.

Я мысленно позвал её — тихо, одним коротким, жадным желанием, надёжно прикрывая левую руку собственным телом, чтобы этого случайно не заметили сидящие рядом девочки. Темнота сразу натекла в раскрытую горсть, тёплая, маслянистая, пугающе послушная, живая. Я секунду подержал её на ладони, мысленно прикинул её плотность и вес, ощутил её скрытую, голодную мощь, и тут же отпустил, брезгливо сбрасывая оцепенение. Не годилась.

Хватало этой дряни ровно на десять шагов — десять, ни одним больше, я чётко отмерил это позавчера, когда впервые пробовал свой проклятый дар на вкус. За порогом расстилался открытый, голый песок, а на нём сидели четверо крепких мужчин при огне, длинных шестах и арбалетах; десяти шагов моей чёрной завесы тут не хватило бы и наполовину, чтобы раствориться в степи и уйти за гряду. К тому же, она мгновенно и наглухо слепила вперёд врага меня самого: я ослеп бы первым же делом и неминуемо полез бы грудью прямо на чужое выставленное копьё, ничего не видя вокруг. А главное — её бы всё равно увидели, когда завеса спадёт. Увидел бы Эрик. За редкий дар света здесь щедро жалуют баронским титулом и землями; за дар тьмы — безжалостно, с удовольствием жгут на кострах. Без суда, повсеместно, в абсолютно любом из княжеств. Покажи я эту клубящуюся темноту Эрику — никакого спасительного прохода я от него не получу, будет только быстрый и выгодный донос дознавателям. Такой расчётливый человек эту тайну в землю вместе со мной закапывать не станет: он бережно положит её в свой бездонный карман и обязательно достанет тогда, когда ему это станет максимально выгодно.

Нет. Темноту я приберегу. Слишком щедрый подарок для Эрика — просто шагнуть за порог, как послушная скотина на убой, прямо под свет его костра и прицелы арбалетов. Выходить будем так, как выходят люди. Не как крысы, которых вытравливают едким дымом из норы, а как люди.

А люди отсюда уже выходили. Один раз. Поверху.

Я откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую, ледяную стену склепа, и закрыл глаза, давая себе секунду передышки перед тем, как бросить кости. Воздух здесь, внизу, отдавал густым, железистым привкусом старой крови. Моей крови. И ещё он нестерпимо вонял той дрянью, что я убил позавчера. Запах был такой, будто в тесном мешке сгнила крупная собака, и этот смрад намертво въелся в кожу, в волосы, в сами лёгкие, оседая на зубах.

Я открыл глаза и поднял тяжёлую голову. Там, над низким лазом, в самом дальнем углу свода, темнело пятно. В абсолютном мраке склепа, где не было ни единого источника света, это пятно казалось ещё чернее. Оно было черней самого мёртвого камня, черней ночи, что стояла снаружи. Провал. Дыра в потолке.

Та самая проклятая дыра, через которую третьего дня десятая тварь обошла наш защищённый дом. Эрик тогда загнал нас под эту крышу, обложил со всех сторон, перекрыл выходы, а его ручные суки из областей сидели вокруг и ждали команды. В лоб у десятой не вышло. На пороге лежал старый, вытертый ветрами и чужими ногами камень-черта. Сторож-лев, высеченный прямо в полу древними строителями, имен которых никто уже не помнил. Зверь не ступает за камень-черту. Это был железный закон, который держал этот мир на плаву и давал нам право дышать. Камень держал порог намертво, отсекая клыкастых тварей от нашего мяса.

Но крышу он не держал. Власть черты кончалась ровно там, где безжалостное время, сырость и степные ветры сожрали старую кладку, где обвалился свод — у самого края этого чёрного провала. Десятая оказалась голоднее или хитрее остальных. Она залезла к нам именно через эту дыру, свалившись на голову, как мешок с костями и бритвами. Я до сих пор слышал в коротком сне тот мерзкий, царапающий шорох, с которым её изогнутые когти скребли по осыпающимся плитам, когда она протискивалась внутрь.

Тогда она вошла к нам. Теперь мы вылезем через неё наружу. Раз эта пробитая в своде брешь пропустила мышечную тварь размером с теленка, она пропустит и нас. Трех полумертвых сирот, которым больше некуда идти. Отличный план. Надёжный, как гнилая веревка на виселице.