За порогом, в неверном, красноватом свете тлеющих углей, задвигались. Засуетились тёмные тени. Пожилой, кряжистый мужик с дублёным, обветренным в тысячах переходов лицом, в котором легко читался кровавый опыт десятка таких вот грязных стоянок в областях, быстро и бесшумно шагнул из темноты. Он не стал орать проклятия или бессмысленно махать дубиной в нашу сторону. Молча, привычно, сноровисто он подхватил всё ещё подвывающего Пита под мышки, мощным рывком оттащил тяжёлое тело от невидимой черты входа, на безопасный песок, поближе к своим. Пит мотал огромной головой и протяжно, на одной ноте подвывал, как побитая собака. Я знал это состояние по себе, по той самой спасительной вспышке на бегу к гряде: белая слепота держит долго и цепко, глаза горят, словно в них щедро насыпали битого стекла. К утру его, конечно, отпустит, останутся только резь и непрерывные слёзы. Но одно было ясно абсолютно точно: бить он сегодня уже никого не будет. Боец из него кончился.

Эрик не двинулся с места.

Он всё так же невозмутимо стоял за тлеющими углями жаровни, чуть пригнув голову, и смотрел в дверной проём. Но смотрел он не на меня с моим жалким, выставленным вперёд окровавленным копьём. Он смотрел сквозь меня — на то место у дальней стены, где сейчас тяжело оседала на пол выгоревшая дотла Ариана. Смотрел долго, внимательно, без видимой злобы. Как опытный меняла на городском рынке смотрит на чужой кошель, прикидывая на глаз, сколько в нём ещё осталось монет и стоит ли затевать торг. Он видел эту ослепительную вспышку. Он прекрасно видел, какой страшной ценой она далась девчонке. И он считал в уме. Быстро и безошибочно.

— Вот, значит, чем вы их жгли, — сказал он наконец, нарушив тишину ночи. Голос у него был ровный, почти довольный, как у человека, который только что получил точный ответ на старую, давно мучившую его загадку. — Свет. А я-то думал, у Сольвеев он куда щедрее. Целый благородный дом светоносцев, триста лет чистой породы и сытой жизни во дворцах. А выходит — одна-единственная искра, и на дне пусто. — Он плавно выпрямился, заложив крепкие руки за спину. — Спасибо. Удружила. Теперь я точно знаю, чего у вас больше нет.

Ариана ничего ему не ответила. У неё просто не осталось сил даже на то, чтобы разлепить пересохшие губы и вытолкнуть из себя хоть звук.

Я ответил за неё — своим коротким копьём, которое с трудом перехватил онемевшей здоровой правой рукой и снова демонстративно выставил острием к порогу. Жест был абсолютно пустой, жалкий, и Эрик прекрасно это видел, а я видел, что он это видит. Никого я этой железкой напугать не мог. Но опускать бесполезное копьё я не стал.

— Брось, — сказал он мне как-то обыденно, даже с лёгкой усталостью взрослого человека, разговаривающего с несмышлёным юнцом. — Ты упрямый, я понял. Уважаю. Только вот одним упрямством в этой мёртвой степи сыт не будешь. — Он по-хозяйски, не торопясь оглядел нашу тесную каменную коробку: меня, шатающегося на ногах с двумя рваными руками; Ариану, бессильно лежащую на грязном полу; глухую черноту узкого лаза, откуда не доносилось ни единого звука — Сандра умела, когда нужно, превращаться в камень и сливаться со стенами. — Слушай новый расклад, Марк-приметливый. Штурмовать вас я больше не буду. Незачем рисковать людьми ради пустяка. У вас тут отличный гранитный гроб, всего один выход, и тот мы сейчас надёжно заткнём собой. У вас во фляге ровно три глотка затхлой воды — я считал: копать тебе тут негде, кругом голый камень, а ложбины со слепнями остались за два перехода отсюда, — и жалкая горсть сушёных слепней на троих. А у меня там, в яме на дне хода, чистая вода, и здесь, у огня — мешки с жареным зерном.

Он говорил это всё абсолютно по-деловому, без малейшей угрозы в голосе, без надрыва, и от этой спокойной, сытой уверенности делалось в тысячу раз хуже, чем от любых криков и проклятий.

— Я никуда не тороплюсь, Марк. До молний мне со своим караваном идти ещё очень долго, лишний привал погоды совершенно не сделает. Я посижу. Вы посидите. Сколько вы протянете на трёх глотках без пополнения? Сутки? Полтора дня? К послезавтрашнему изнаночному «утру» вы выползете оттуда сами, на четвереньках. И за один глоток тёплой воды отдадите мне всё: и свой хвалёный свет, и всё то, что ты там у себя ещё припрятал в рукаве и не показал. А слепую свою оставите здесь — я на этом слова назад не беру.

Он спокойно, не делая резких движений, подобрал железную заслонку, наполовину прикрыл тлеющие угли жаровни, и красный спасительный свет в комнате заметно померк, уступая место густым теням. Но голос его остался звучать в навалившейся темноте, ровный и непоколебимый:

— До вашей пайки, Марк. Я подожду.

Тяжёлые, подбитые железом шаги наёмников медленно отошли от каменного входа — но не все. Двое остались. Я отчётливо слышал в повисшей тишине, как они лениво переминаются с ноги на ногу прямо у невидимой черты входа, как тихо поскрипывают их кожаные портупеи и ремни длинных шестов. Остальные отступили к своему приглушённому огню, шагов на тридцать назад, туда, где можно было спокойно говорить вполголоса и не приходилось вслушиваться в каждый шорох из нашего склепа.

В густой, давящей на уши темноте Ариана нащупала моё свободное предплечье и крепко сжала его — коротко, судорожно, просто чтобы я знал, что она всё ещё здесь, что она не сдалась окончательно, не превратилась в безвольную куклу. Пальцы у неё были ледяные, как у вытащенного из зимней реки покойника.

— Он дожидается именно меня, а не воду, — сказала она беззвучным шёпотом, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. — Ему смертельно нужен свет у молний. Без светоносца там делать нечего. Воду он, конечно, возьмёт заодно, но ждёт он именно меня. Я чересчур хорошо знаю эту породу людей. Дед мой был точно таким же расчётливым ублюдком. Они умеют сидеть и ждать дольше, чем ты вообще живёшь на белом свете.

— Пускай ждёт, — упрямо ответил я.

— На трёх жалких глотках долго не прождёшь, — подала свой голос из спасительной черноты лаза Сандра. Без капли страха или паники, ровно, словно зачитывала утренний прогноз погоды на городской площади: — Полтора дня, он всё верно подсчитал. Два, если вообще не шевелиться и дышать через раз. А там исход всё равно один.

Они обе были абсолютно правы. И обе они в один голос говорили мне то единственное, что я и так кристально ясно знал сам с того момента, как Эрик открыл рот: отсюда надо уходить. И уходить нужно быстро, этой же ночью, пока мы ещё можем переставлять ноги и пока жажда не выпила из мышц последние остатки сил.

Я медленно, стараясь не застонать в голос, опустился на корточки у шершавой стены, потому что стоять с копьём больше не было никакого смысла, и впервые с тех пор, как шест Пита пошёл мне в грудь, дал себе возможность просто отдышаться. Каждое сломанное ребро отзывалось на глубокий вдох острой, режущей болью. Правое плечо, по которому вскользь прошёлся тяжёлый шест, наливалось свинцовой тяжестью, пульсировало в такт биению сердца и грозило вовсе отказать.

Где-то там, прямо у каменного входа, всё ещё лежали рассыпанные веером те самые шестьдесят жареных зёрен, что Эрик демонстративно высыпал нам давеча для приманки. Двое его сторожей устроились как раз на них — я знал, что Сандра их отчётливо слышит, — прямо на нашей несъеденной, такой невероятно желанной пайке. Желудок свело очередной мучительной судорогой так сильно, что я снова сглотнул всухую, до рези в горле. Голодным я ложился спать далеко не в первый раз в своей жизни, в приюте такие дни назывались просто «вторником» и никого не удивляли. А вот чтобы настоящая, пахнущая жизнью и костром еда лежала всего в десяти шагах, прямо под чужим грязным сапогом, и её нельзя было взять — такое дерьмо со мной было внове, и оно бесило страшнее любой раны.

Эрик не врал ни единым словом. И вот это было хуже всего остального. Он не пытался нас дешёво запугать и не набивал себе цену — он просто хладнокровно прочитал нас всех, как Коул в городе читает старинные надписи по стенам мёртвых храмов, и сухо назвал вслух окончательный итог. Ровно три глотка затхлой воды. Две рваные, бесполезные в бою руки. Свет, вычерпанный в абсолютный ноль, и теперь он точно знал об этом. Слепая девчонка, которую он принципиально не возьмёт в караван как лишний рот. И гранитный мешок, из которого всего один выход, плотно перекрытый сытыми, крепкими мужиками.