Стиснув челюсти, включаюсь в эту игру. Занимаю свое место – оно, к слову, по канонам светского ужина, на другом конце стола – и без лишних расшаркиваний принимаюсь за еду. Немного напрягает, что сама Немезида не ест, пристально наблюдая за мной. Но отравы я опасаюсь ровно до того момента, как мясо попадает в мой рот. У нее, верняк, договор с самим дьяволом – Веллингтон слету лупит по моим рецепторам диким кайфом. У меня, блядь, даже жевать не сразу получается. По первой просто зажимаю кусок между языком и небом и, прикрывая веки, позволяю вкусу расщепляться. Из глаз летят искры, в ушах поют райские птицы… Как же резко меня, сука, выдернуло из ада!

– Это труба пиздато, – молочу, жадно пережевывая. Открывая глаза, тут же кидаю в рот новый кусок. – Охренительно вкусно.

На саму Филатову почти не смотрю. Сжираю один кусок, тянусь за вторым и, естественно, за третьим… Доедая четвертый, серьезно верю, что она меня чем-то отравила. Остановиться же не могу!

– Ни один шеф из рестика с тобой не сравнится, – заплетаю, отрезая пятый шмат.

Так незаметно поглощаю весь «батон». Даже листья из-под него идут в ход.

Немезида, молча потягивая вино, дает мне тарелку со своим куском.

– Уверена? – сиплю я ей.

– Мне хватит овощей и фруктов, – все, что она за долгое время мне говорит.

И сразу после этого встает, собирает грязную посуду и с гордо поднятой головой покидает гостиную.

У меня махом все падает. В животе образуется тяжесть. Съедаю последний кусок уже без аппетита, только бы не обидеть еще больше. Прислушиваясь, улавливаю, как Ага убирается и загружает посудомойку. Это при том, что она знает: завтра утром будет клининг. Он, как оказалось, в ЖК прописан по уставу. Мы выяснили это в первый же день учебы, застав по возвращении чистую квартиру. Батрачить надобности нет, но она, вероятно, избегает меня.

– Ебалось бы оно все…

Доев, подхватываю свои тарелки и иду с ними на кухню. По пути раза три сглатываю, пока не осознаю, что больше нечем. Горло, один хер, душит. За грудиной жжет.

Ага напрягается, едва я вхожу. Явных признаков нет, но движения замедляются.

Под моей кожей материализуется рой пчел. Как ни скидываю, дергая плечами, они жужжат, трепыхаются и жалят.

– Фильм посмотрим? – хриплю, опуская тарелки в посудомойку.

Филатова на меня даже не смотрит. Жжет взглядом находящуюся в руках тряпку.

– Если у тебя нет других планов… – бросает, приподнимая один уголок губ в странной едкой ухмылке.

– Какие у меня могу быть планы? – бубню с мягким наездом.

– Ну не знаю… – шепчет, мотыляя тряпкой, похлеще чем когда-то цепью в боевом. Опыт не пропьешь. Он, блядь, во всем. – Ты же решил, что тебе нужен нормальный трах…

– Слушай, не стартуй, – грубо торможу ее я. Но сердце разбивается. Ему, сука, стремно. Так стремно, что мочи жить нет. – Нахуя ты постоянно перекручиваешь мои слова? Самой же не ок от этих смыслов.

– Ок, – гаркает, как фурия. – Вообще похер!

Черкает по моему лицу свирепым взглядом – он проходит, словно пуля, срезающая верхний слой кожи – и, швырнув тряпку в слив, вылетает из кухни.

Я на треморе вздыхаю и, ясное дело, снова иду за ней. Точнее, плетусь, любуясь задницей, которую никак не удается полностью заполучить, и на ходу решая, что предпринять.

Но что тут решишь? Она старалась, а я, блядь, все испортил.

– Я снова брал твое полотенце, – высаживаю, когда Ага закрывается в ванной. – Соррян. Мне нравится, как оно пахнет.

Возможно, мне кажется, но перед тем, как включается вода, я слышу злое шипение:

– Пошел ты…

С молотками в башке туплю под дверью, до тех пор пока она не выходит. Сразу же перехватываю за руку, не позволив пройти мимо. Заглядываю в лицо, и сердце обрывается. Вижу ведь не только смытую косметику, но и воспаленные глаза.

– Слушай, прости… – выдыхаю, сжимая прохладные, мелко дрожащие пальцы. – Идем давай, посидим еще, – каждое слово дается с натугой. Ребра, походу, схлопываются, едва я вижу, как краснота ее глаз плывет. – Блядь… Ну хочешь, наори на меня.

– Я в твоем позволении не нуждаюсь, – чеканит виляющим тоном.

– В курсе. Просто напомнил, что ты можешь это сделать.

– Вот уж, спасибо!

[1] Альфатер – регионализм, распространенный в Одессе, означающий мусорный контейнер с крышкой, оснащенный колесиками.

[2] Лук эт ми, хабиби – строчка из песни, которая разлетелась по рилсам и быстро стала расхожей, во многом из-за самодовольной подачи. Переводится, как «посмотри на меня, любимая».

– Неотработанные эмоции старят, – вбрасывает Егор уже в гостиной, пытаясь-таки разогнать меня на крик.

– Тогда тебе срочно стоит начать рыдать. А то, судя по твоему занудству, ты уже восьмой десяток размениваешь.

Великан хмуро смотрит на меня и вваливает:

– Я про внешку. Тебе же это важно…

Естественно, я реагирую. Причем крайне остро. Внешка – часть моей защиты, а он берет и ставит ее под сомнение.

– Да заткнись ты, Нечаев, ладно?! – рявкаю на всю гостиную. – Просто, блядь, заткнись!

Самое интересное, что Егорыныч встречает эту агрессивную волну с явным мужланским недовольством. Предлагая мне проораться, рассчитывал, что я оды ему выдавать буду, что ли?! Смешной!

– Не прекратишь меня ковырять, я уйду, – оповещаю чуть спокойнее. – Возможно, даже из дому.

Он еще сильнее хмурится, играет желваками и отрывает рот, чтобы вытолкнуть какую-то доминантную хероту… Но в последний момент все же останавливается. Спрятав свои долбаные кулаки в карманы брюк, крепко, буквально до побеления сжимает губы и мерно тянет ноздрями раскачанный нами воздух. Не сводя с меня взгляда, проходится по периметру, поправляет стул, на котором сидел, и за его спинкой застывает.

Дальше… Он рискует. А может, спецом нарывается. Черт его знает, чем руководствуется, когда с пассивно-агрессивной рожей гопника крутит пальцем у виска, указывая, конечно же, на меня.

Я бы кинулась. За такое однозначно. Но сейчас меня тормозят – Господи, прямо-таки парализуют! – беспощадные ультиматумы, которыми Егорыныч вскрыл ядро моего беспокойства.

«Мне мало. Уже мало. Думаю, пора завязывать с этой детской возней. Либо норм трах, либо ничего…»

Прошло не меньше получаса, а меня все еще колотит.

Ему недостаточно того, что я даю… Я считаю каждый наш контакт феерическим, а он – детской возней…

Значит, я не самый желанный приз. Я не лучшая. Я не дотягиваю даже до чего-то среднего.

Нечаев точно смотрит на других! Сравнивает, прикидывает, представляет… Ему ведь плевать, в кого сунуть свой член! Лишь бы сунуть!

Господи… Я не смогу! Не удержу его!

Скоро он сорвется и изменит мне! Если уже не…

Боже мой, нет! Я не переживу!

Я лишь от мысли в ужасе. Из-за этого не получается думать. Я, как могу, стопорю инстинктивные реакции, отсекаю все внешнее, концентрируюсь на аналитике, что-то выстраиваю… Но все более-менее здравые решения, очевидно, прячутся, а те, которые раздуты эмоциями, напротив, множатся, мечутся, сталкиваются… Блядь, они, сука, просто ненормальные! Сеют еще большую панику, вгоняя меня в состояние адской тревоги.

Как все разрулить, не проиграв? Я не могу отдать главный приз Нечаеву без штампа. Это он сейчас такой уверенный, мол, все равно поженимся, потому что жаждет взять мое тело, утвердив свою власть. А после «победы» остынет и свалит, как его братец. Ничего не имею против Яна Романыча… Понимаю всю ситуацию! Но оказаться на месте Ю не хочу! Ни за что!

Мне нужны гарантии…

Но как же удержать внимание Нечаева? Как не потерять его? Неужели он реально больше не прикоснется ко мне?

Смотрит же так, будто ради меня не остановится ни перед чем… Даже сейчас…

В центре моей груди, за мурованными стенами, взмывает крыльями жар-птица. Не знаю, как и когда, но верю: будем ближе. Это неизбежно.