– Так и трясти поджилками тогда, получается, нефиг! Никто же меня не возьмет!

– На постоянку нет. Но на разок – вполне.

Я залепила ему по роже. Он дернулся, выдохнул сквозь зубы, оттолкнул меня и ушел… Зная, что нам надо ехать!

Час спустя, когда я уже икала, заливаясь слезами, как ни в чем не бывало явился, молча принял душ, натянул свежее хоботье, подобрал приготовленные мной сумки и кивком головы указал, чтобы двигалась на выход.

Сказать, что мне хотелось рвать его на куски – это, блядь, ни черта не сказать! Но я же понимала, что если мы снова сцепимся, на свадьбу уже точно не попадем. Вышла.

И вот сейчас… Как с ним, мать вашу, контактировать?

Не было шанса, что в дороге я как-то сама собой остыну. Мне нужно было не время. Мне нужны были извинения. А Нечаев в свою сторону злился, в моменте ненавидя меня так же сильно, как и я его.

Ссоры из-за ревности у нас случались регулярно. Зачинщиком, сами понимаете, мог быть, как он, так и я. В КПИ училось слишком много людей, у которых, увы, были видящие глаза. И которых, трижды увы, нельзя было покалечить.

Честно признаться, я истощена всеми этими сомнениями, подозрениями, постоянными поисками доказательств.

Вот была бы я уже Нечаевой… Все бы было иначе.

Вообще, когда я ревновала, мои чувства всегда казались обоснованными. Они имели право на жизнь, даже если являлись просто частью разогнанной тревоги. А вот с черной дурью Нечаева все было не так однозначно… Иногда я в ней прямо-таки нуждалась для подтверждения своей ценности. Иногда она мне льстила. А иногда, вот как сегодня, бесила и оскорбляла. Я, конечно, в восторге, что Егорыныч боится меня потерять, но, черт возьми… За кого он меня принимает?! Я с ним такие вещи делаю, и что же, одномоментно строю планы на кого-то еще? Я его откровенно люблю, отдаю всю себя, вкладываюсь… Разве можно это не ценить??? Да он меня боготворить обязан! При каждом удобном и неудобной случае говорить, какая я потрясающая, цельная, настоящая, отдающая.

Нет, ну сегодня меня прям вынесло! С хера ли я из-за всех этих страстей-мордастей на свадьбе сестры должна выглядеть, как облезлая дворняга? Серьезно?

И Нечаев еще поучает меня? Ждет, что я отреагирую? Пойду на уступки, чтобы не позорить его при родне? Да пошел он! Буду молчать! Буду!

Егор заезжает на заправку и выходит, так и не дождавшись ответа. Я распрямляю плечи, перевожу дыхание и, отрегулировав боковое зеркало, наблюдаю, как он заливает бензин.

Кошмарит страшно этот факт, но даже сейчас все в нем нравится. Лицо, рост, спортивная форма, повадки и даже дебильный характер… Лучшего не найти! Но как же хочется, чтобы он хотя бы иногда передо мной прогибался. Лишь иногда.

Выбираюсь из машины с одной целью – подраконить.

Не посмотрев в его сторону, виляя бедрами, как когда-то на подиуме, собирая взгляды других водителей, направляюсь в уборную.

Без какой-либо спешки делаю свои дела.

Когда выхожу, Егор уже внутри, у кассы: расплачивается за топливо и берет что-то из напитков. Меня, конечно же, сразу видит. Еще бы он упустил! Ждал же! Знаю я этот контроль… Цепляемся взглядами, и мое сердце терпит контузию за контузией. Живот опаляет жаром и стягивает непонятными хомутами.

Вспоминаю зачем-то, как Нечаев целуется, как умеет ласкать… А еще то, как гад смеется, ухаживает и заботится.

Неужели в ближайшее время всего этого лишусь?

Сердце сжимается, выталкивая из себя на усилии какие-то хрустящие детали.

Но я задираю нос и, разрывая контакт, прохожу мимо Егорыныча.

Машина стоит там же, у колонки, блокируя другим возможность заправиться. Прежде чем подбираюсь достаточно близко, фары мигают и звучит короткий сигнал – Нечаев на расстоянии открывает замки. Вероятно, шагает сзади. Я не оглядываюсь. Немного резковато заныриваю в салон и берусь за телефон.

Он приносит мне матчу и круассан. Не прикасаюсь.

– Может, хватит, а? – снова лезет со своими разговорами, когда уже сворачиваем в мой двор.

Я, будучи на взводе из-за всего произошедшего, рисков не успеть, щемящей тоски по дому, которая ударила, едва въехали в город, и просто страхов, что все, блядь, разваливается, согласно заученным программам психики, сама рублю последние подпорки – поворачиваясь к Нечаеву, ядовито выпаливаю:

– Словил бледного и исчез!

И выскакиваю из машины.

Он с форсами покидает двор, даже не дав мне забрать вещи.

Мудак!

А тут еще бабки… Глазеют вовсю! Своей жизни же нет! Не здороваясь, залетаю в подъезд. Пока поднимаюсь с расчетливой провокацией, бью Егорынычу срочную телеграму.

Агния Филатова: Предупреди своих, что мы разошлись, и жить дальше вместе не планируем.

Он читает, но не отвечает.

Увы, никому из нас до момента выхода из-под крыла не понять… По интенсивности душевного тепла родительский дом – неповторимый интимный мир. Единственный мир, в котором тебе действительно никогда не найдется замены. Мир, в котором ты, переступая порог, получаешь шанс встретиться с собой маленьким: уязвимым, конечно, но при этом ресурсным, способным как на банальное восстановление, так и на глубинные трансформации.

Доспехи падают на втором шаге. По груди ползет потребность плакать, закрыть все сколы близкими.

Не нужно никаких слов… Пусть выбежавшая встречать мама просто обнимет.

– Ты чего это в слезах? – спрашивает и сама носом хлюпает.

– Соскучилась, – шепчу, с дрожью проглатывая ком.

Папа смотрит на нас слегка испуганно. Вижу, как у него трясутся кисти, и выкидываю руку, чтобы притянуть в наш круг. Этот круг сейчас мой спасательный, чтобы не утонуть. Но и родители, как мне кажется, получают от меня что-то… То, что, возможно, ждали со времен моего бурного пубертата.

Вот сейчас я свободна. А что с этой свободой делать? Подскажите! Вдруг я услышу. Вдруг наконец-то пойму.

– Все хорошо же? – интересуется мама осторожно, едва размыкаем объятия.

Я к тому моменту… Уже напиталась! Поправляя корону, бодро вскидываю голову.

– Да… – улыбаюсь. И еще тверже заверяю: – Конечно, мамусь. Все норм.

Ее лицо светлеет и, кажется, даже разглаживается. Все же так, как переживают за нас наши родители, не переживает никто.

– А Егор где? Почему не зашел?

– Тоже спешил, – говорю по дороге в ванную. Сердце еще тарабанит, затягивая в свои пористые недра все жизненные соки, но уже не захлебывается. – Мы, к сожалению, выехали немного позже, чем собирались, – поясняю, намыливая у раковины руки. За шумом воды отлично удается все лишние эмоции спрятать. – Пап, в салон меня закинешь? Есть минута?

– Да. Закину, – отзывается без каких-либо колебаний.

Мама, конечно же, несмотря на то, что всем нам нужно собираться, предлагает завтрак. Подхватываю пару сырников, чтобы сделать ей приятно. А потом понимаю, что от маминой стряпни и самой хорошо становится… Вкус особенный! Пока жую, обмениваемся последними новостями. Нам, оказывается, есть о чем без умолку болтать.

– Ого, как виноград ушел! – говорю я, не в силах насмотреться на пейзажи за окном, которые когда-то виделись унылыми. – Выше нашей квартиры, что ли, поднялся? Это когда? Почему я не заметила, пока была дома?

– Да давно… Папа его каждую весну подрезал, направлял, подвязывал – он и попер вверх.

– Да ты что!

– Ага. А розы видела? Сколько бутонов кинули!

– Фантастика!

За разговорами пропускаю сообщения от Нечаева. К тому моменту, когда в салоне, во время укладки, беру в руки телефон, обнаруживаю целую пачку.

Егор Нечаев: Нихуя.

Егор Нечаев: И точка, блядь. Закрыли тему.

Это он прислал через две минуты после моего сообщения про расставание.

Дальше шли фотки… Он показывал, что отдал мои матчу и круассан, а также солнцезащитные очки вокзальному бомжу!

Егор Нечаев: Когда не выебываешься, и заебись все. Живется ровно. Улыбка Евлампия Павловича тому подтверждение.