Минут двадцать спустя Егор, завершив сборы, включающие отжимания и душ, подхватывает два моих чемодана и идет в одиночку встречать родителей, а я еще четверть часа бегаю по комнате, пытаясь одновременно сушить волосы и краситься.

Гребаный лис с его утренними игрищами… Далась мне его эрекция!

Фух…

Да, далась, безусловно. Сама хотела.

Во двор спускаюсь нервной. Если бы рядом с предками не стояли Нечаевы, вероятнее всего, сорвала бы злость на ком-то из своих… При них не могу.

– Доброе утро, дочка, – тепло встречает меня Роман Константинович. – Все загружено. Ты готова? Ничего не забыла? Хорошо подумай. Спешить без надобности.

Я расслабляюсь, заряжаясь его уверенностью. Прокручиваю в голове ряд мыслей и спокойно киваю.

– Да. Все взяла.

– Ну тогда будем прощаться, – говорит Роман Константинович и первым меня обнимает.

– Хорошо, что ненадолго прощаемся, – шепчет Милана Андреевна, следом меня обнимая, а заодно и целуя меня в лоб. – Полторы недели, и увидимся.

– Осторожно в дороге, – бубнит папа, пожимая Егору руку. Неловко притягивает меня к груди и снова ворчит: – Голову на плечах держи.

– Как доедете, сразу позвоните, – добавляет мама, прижимая покрепче и поглаживая по голове.

Мы в основном молча киваем, что нехарактерно… И садимся в машину. Егор, делая небольшой круг, разворачивает машину. Коротко сигналит машущей нам родне и, вдавив педаль газа, выезжает со двора.

В моей груди что-то сжимается. Спазмами доходит до желудка. Зоне под ребрами становится горячо.

Странное дело… Я ведь так мечтала уехать… А тут… Глаза на мокром месте, да. И дыхание перехватывает.

Вспоминаю недавно сказанное мамой:

– Дети уходят из школы с горящими глазами и огромными надеждами на взрослую жизнь. Как педагогу, мне больно встречать этих же детей спустя пять-десять лет с потухшим взглядом… Разочарованными. Поломанными. Прибитыми к земле жестокостью этого мира. Как матери, еще сложнее подобное принимать. Сложно вас отпускать. Я понимаю, что от всего не убережешь. Мы уже не вправе. Но тяжело… Тяжело… Дай Бог, чтобы у моих детей глаза горели. Через пять, десять лет… Всегда. Это самое главное.

Почему именно сейчас эти слова доводят меня до слез?

Господи…

Мам, пап… Я буду скучать…

[1] В тексте речь исключительно про алкогольные напитки.

Спасибо Богу за характер, грущу я недолго. Сердце ощущается тяжелым и непомерно быстрым до выезда из города – пока мелькают знакомые места. На большой трассе меня отпускает. Шумно, с заметным облегчением, чувствуя, как внутри разжимаются какие-то пружины, перевожу дыхание и прошу Нечаева заехать куда-нибудь за кофе. Он, в отличие от папы, который выдвигается в дорогу с четким расписанием всех «технических» остановок и жутко бесится из-за любых отклонений от маршрута, реагирует на эту просьбу совершенно спокойно и через пару сотен метров без каких-либо напоминаний сворачивает к заправке крупной международной сети.

– Тебе не нужен бензин? Или что там у тебя… – спрашиваю на всякий случай, потому как Егор не подъезжает к колонкам, а сразу же занимает место на паркинге у бокового входа в кафе. – На чем ездит эта колымага? Есть какие-то опознавательные метки?

– Хуясе колымага… – тянет, присвистывая. – Хоть в чем-то ты нуб, Филатова, – заключает, пока я на автомате изучаю совсем недавно подаренную ему родителями сверкающую новизной тачку. – Немцы со слезами пишут дневник.

– Уверена, что они не настолько ранимые. Иначе бы не создавали таких зверюг.

Нечаев кивает.

– У меня бензин, – информирует с легкой снисходительностью – Полный бак. С вечера залил, – дальше по фактам раскидывает. И, кивнув на меня, добивает: – Плюс в салоне вековой запас горючего.

Улыбается после этих слов не просто дерзко, а знаково. Все дело во взгляде. С таким посылом смотрят только на самых близких, крайне особенных и безумно любимых людей.

Раньше Нечаев, конечно, не скупился на восхищение, желание, жадность… Но нечто подобное я ощущаю впервые. Не только от него. Вообще впервые.

Мурашки всей ордой выбегают. Стынут, покалывая кожу невесть откуда взявшимся жаром. И сдаваясь, резко, будто градом, осыпаются вниз. А я к тому моменту уже в мелкое-мелкое решето. По этим отверстиям изнутри переливами точится что-то тягучее и очень-очень горячее.

В районе солнечного сплетения тоже сквозная дыра. Только пламя курсирует, закручиваясь в спираль.

Но я умудряюсь рассмеяться и выдать голосом часть чувств.

– Неужели я дождалась отношений, в которых не надо спрашивать, любят ли меня? В которых без слов понятно, как сильно ты дорог?

Не думаю, что пугаю Егора… Уверена, что улыбка пропадает лишь потому, что ему приходится ловить дыхание. Дальше следуют контрастные реакции – смуглая кожа на его шее сначала краснеет, а затем становится пупырчатой.

– Ты так говоришь, будто у тебя уже были с кем-то отношения, – толкает он глухо и немного сдавленно.

– Были. И есть, – отвечаю без спешки, с четкими расстановками. – Я обо всех. Родители, бабушка… Разве что дед исключение… С остальными мне приходилось ой как трудиться, дабы добиться элементарного внимания. Не то чтобы меня не любили… Любили, конечно. Но это я сейчас понимаю. С опытом. Будучи способной не только чувствовать, но и анализировать. А тогда казалось, что вообще никому не интересна. Юния всегда была чересчур стеснительной, плохо социализировалась и нуждалась в поддержке старших. Все с ней и носились. А про меня говорили: «Агния сильная. Агния со всем справится»… Сама. Нет, я не жалуюсь, не подумай… Просто делюсь. В целом – все к лучшему. Вполне возможно, что если бы меня опекали, как Ю, я бы не выросла победителем.

– В этом плане… Я не вижу чужих заслуг. Ты просто такая. Сама по себе, – говорит Егор хрипло, не отрывая от меня взгляда. – Уверен, что даже с точки зрения психики существуют варианты… По-разному люди ломаются. Но ты выбрала то, что выбрала.

Я улыбаюсь, а он даже не моргает.

– Вот сейчас, Нечаев… – выдыхаю счастливо. – Ты та-а-ак смотришь… Припекает до души!

– Соррян. Перегорели все фильтры. Долгий износ. От седьмого-то класса… Епта.

– Вообще они у тебя давно барахлили, – смеюсь я. – Я все ждала день, когда истончатся, но… Чтобы сгинули напрочь? Даже не надеялась!

– Ха-ха, – вваливает с той же серьезностью. И, отведя взгляд, чтобы втиснуть на приборной панели какие-то кнопки, командует: – Пошли, давай.

Но на улице, едва сходимся перед капотом машины, сразу берет за руку. От этого бесхитростного контакта мне вмиг становится так волнительно, что кажется, будто рванувших врассыпную по телу мурашек выжигает языками пламени. На эмоциях едва не подпрыгиваю, пока идем к кафе.

Черт.

Ну что за дикость?..

Надо бы заняться делом, а не просто быть счастливой. Плавиться рано.

Только вот быть деятельной рядом с Нечаевым ну никак не получается. Когда мы заходим внутрь кафе, он спрашивает, что я хочу, ведет меня к столику и просит присесть.

Сам заказывает. Сам приносит.

С такой суровой, совершенно естественной мужской заботой опекает, что я снова перегреваюсь. Смотрю на него, вероятно, как он на меня. Не могу иначе. Прям залипаю.

Егор ловит этот взгляд и целует меня в лоб. Я вспыхиваю, и вовсе не от смущения. Критически подтаяв, лезу ближе под бок. Лащусь, блин, как кошка. Едва не мурчу.

С ним очень круто. Очень, черт возьми, хорошо.

Вот это выбор! Лучше, чем быть победителем! Потому что, проигрывая Нечаеву, я далеко не всегда чувствовала себя поверженной. Он ведь ловил, удерживал, защищал.

Как бы там ни было… За вот этот свой выбор я себе аплодирую стоя.

– Здесь перекусим? Или в машине? – интересуется Егор, добавляя сахар сначала в мою матчу, а следом в свой кофе.

Бли-и-ин… Сахар!

Я так зависла, что проморгала, когда он его сыпал.