Агния Филатова: Минусы будут? Главное, что твоя Эмилия умеет! Хорошо было, когда святая сосала? Женись!

Егор Нечаев: Конечно, хорошо. О тебе же думал.

Только после этого сообщения прихожу в себя. В прострации оглядываюсь и с работающим навылет сердцем допираю, что пора… Нет, не давать заднюю. Выходить на новую позицию. А там уж, как будет.

Агния Филатова: Умри, гад! Умри!

Напитавшись ее криками, как на духу вываливаю все, что удается выскоблить из подтаявшего за грудиной месива.

Егор Нечаев: Харэ обижаться. Мы, блядь, оба в курсе, что это не измена. Мы не были вместе. Просто давай вспомним все по сути сейчас, ок? Ты меня хотела посадить на цепь, а когда не вышло, начала вытирать об меня ноги и расписывать, как другому дашь. Ты мне сказала, что я больше на хуй не нужен – прям, как сейчас. Я был пьян, зол и, блядь, расстроен. На этом херовом сочетании мне и попалась Эмилия. Да, я в курсе, насколько это мерзко, но в тот момент я латался. Она идеально подошла, потому что с ней я могу быть главным. Потому что она, блядь, любит меня. Мне, блядь, нужно было, чтобы меня любили. Я, блядь, еще не понимал, что заменить не так просто. Это должно было доказать, что мне похуй на тебя. Не доказало. Если бы можно было откатить, я бы, блядь, откатил. Хотя глобально это и так ни хрена не значит. Я, блядь, не шарю, что тебе сказать. Может, и тупой. Пусть так. Но это максимально честный текст. Ничего откровеннее я, блядь, никому никогда не писал. И я, блядь, не собираюсь повторять подобное в отношениях. Хотя бы потому, что знаю цену. Я ее частично еще до того, как ты все узнала, выжрал. Я, блядь, боялся тебя потерять. И сейчас боюсь. Ты, блядь, нужна мне.

Это реально предел. Отправив, проваливаюсь в сомнения. В горле так саднит, что начинает таять лед в груди. Просыпается боль.

Да хуй она поймет! Зря только унижаюсь!

Агния Филатова: Ты ее любишь?

Егор Нечаев: Кого?

Агния Филатова: Эмилию!

Егор Нечаев: Нет. Точно нет.

Агния Филатова: Ты свинья.

Егор Нечаев: Да. Согласен.

Агния Филатова: А меня? Меня любишь?

И тут меня клинит. Закручивает спазмами и в животе, и выше – в раздробленной, на хрен, груди.

Егор Нечаев: Думаю, этот вопрос не для переписки.

Агния Филатова: Думаю, другого шанса ответить на него у тебя уже не будет.

На надрыве вдыхаю, и кислород раздувает по разрухе пожар. Выдохнуть уже не получается.

Набрав ответ, ловлю момент, когда текст расплывается, но я сцепляю зубы и вслепую тычу «отправить».

Егор Нечаев: Да. Люблю.

Я сказал ей. Сказал. Запрет на хуй похерен.

Что чувствую теперь?

Я, блядь, дышу через дым. Втягиваю, выдыхаю и, сука, пытаюсь понять. Слизистые жжет, нутро забивает, сердце лупит, а по телу курсируют молнии. В некоторых узлах отчетливо бьются микроудары. Меня попеременно то рвет на волокна, то скручивает адский тремор.

Ок. Нет никакого ебаного смысла психовать. Ей похуй. Ей просто похуй. Надо это принять. Надо.

Растирая пальцами глазами, давлю больше, чем должен. Усиленно дышу.

Можно спросить. Че терять?

Типа: «А ты меня любишь?». Написать.

– Е-е-ебаный… – тяну на приходе лютого кринжа. Сиплый стон, которым я, сука, провожу себе вскрытие, заканчивается нервным, коротким и не менее рыхлым смехом. Рожу заливает жаром. – Че за жесть, нах...

Открываю глаза.

Концентрация внимания снова уходит на подсвеченные неоном полки. Цепляясь за бутылку крепкого ирландского виски, прикидываю, сколько бы грамм мне понадобилось, чтобы вырубить порядком измочаленную душу. Триста? Пол-литра? А сколько нужно, если на регулярную основу уйти? Так, чтобы какое-то время жить, не приходя в сознание? Прельщает дико.

Расчесывая висок и зудящую на перегреве бровь, ловлю рывками воздух.

От вибрации телефона так дергаюсь, что сердце выбивает. Гаснет, на хрен, все, а я двигаюсь. И проваливаюсь в глухое разочарование: сигнал не от Аги. Эмилия очередные зареванные фотки шлет.

Сука-а-а…

Резко пересобираюсь, когда в гараже появляется Илюха. Но он, один хуй, прозревает. Видимо, криво свежая склейка пошла.

– Че случилось? – спрашивает, всматриваясь в мое перекошенное табло.

А у меня край. Неперевариваемое уже под горлом. Понимаю, что хотя бы частично должен выплеснуть, иначе разорвет.

– У меня проблема. С Эмилией Ломоносовой, – едва это выдавливаю, заходит Ян. Блядь. Сердце сразу особый ритм берет. В режиме гребаного самоубийцы пашет. Поднимаю задницу, чтобы пожать старшему руку, и падаю обратно на диван. Ну и, ясен черт, теряю весь запас смелости, как только он занимает позицию напротив. Смотрит спокойно, без нажима, но я, учитывая то, что собираюсь рассказать, уже чувствую себя полным уродом. – Эм-м… Тут, короче, на днях неудобная ситуация произошла. Чисто случайно я ее выгулял в обход остальных.

– Ну ты и баран, – потерянно вздыхает Илья. И тут же с осуждением разжевывает: – В курсах же, что она тебя с сопливых лет любит. Куда лезешь? Хорошая девчонка. Зачем зря голову морочишь?

– Эм-м… – блею я реально, как баран. Отступать некуда, так я на месте топчусь. – Сам не знаю, как получилось. Но проблема не в этом.

– А в чем, блядь?

– Ну, туда-сюда… Она полезла ко мне в машине… И…

Брови Яныча ползут вверх, а меня промораживает.

– И? – подгоняет Илюха.

Я раскидываю на жестах – большим пальцем себе на рот указываю и, втягивая щеки, имитирую то самое действие, только бы не озвучивать. Типа так не настолько ущербно. Но при виде того, как старший убито прикрывает веки, понимаю, что надо идти до конца, не смягчая свою вину.

– Эмилия мне отсосала.

– Ты дебил?! – криком гасит Илья.

– Я не смог ее остановить.

Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь. Просто не знаю, как объяснить.

– Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает?

– Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам.

– Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой?

– Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет.

– И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет!

Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю.

– Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда.

– А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой.

Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил».

«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!»

Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь, уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду.

И тем не менее…

– На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства.

Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно.

– Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда!

С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы всплывать.

– Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. – Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог, она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет.