Егор явно впечатлен. Пусть по каким-то своим принципам в открытую сегодня не пялится, но когда все-таки смотрит – выдает такой градус восхищения, что становится сложно выдерживать этот контакт.

Шагнув ко мне, он по-мужски сдержано атакует открытую им же эрогенную зону – кладет ладонь на мою поясницу. Надавливает, заставляя мои нервные окончания откликнуться жаром и ударить током по сетке ниже. Следом к нашему свиданию присоединяются мои мурашки. Держать их взаперти попросту невозможно. Поймав волнение, носятся по всему телу, пока Нечаев ведет меня к разъезжающимся дверям.

– Замерзла? – спрашивает, задерживая взгляд на утопающих в том самом безе крепких, но нежных полушариях. Сверху ему их как раз отлично видно. Черт. Соски тотчас твердеют, тянут на себя кровь и начинают пульсировать. Щеки, впрочем, частично ее подворовывают, решая, что моему элегантному макияжу не хватает красок. – Могу отдать пиджак.

Улыбаюсь, пододвигаясь чуточку ближе.

– Мне приятно, что мы дошли до того уровня близости, который включает заботу о комфорте и благополучии друг друга. Но, кажется, ты сейчас еще и прикрыть меня хочешь. А я не для этого одевалась, – шепчу, глядя ему в глаза и прикидывая, кто из нас сейчас слепит сильнее.

– Для чего же?

Это общественное место, как вы помните. Сзади возятся парковщики, спереди, в зеве отворившихся дверей, уже виднеется хостес. И тем не менее, потяжелевший еще на несколько градусов взгляд Нечаева и упавший на тон ниже голос создают ощущение острой интимности.

Моя кожа становится максимально бугристой, и Егор, считав это, сжимает челюсти и дергает желваками.

– Ну, я не бросаю надежды свести тебя с ума, – кокетничаю с улыбкой, которая неизбежно тянется шире.

Он ничего не говорит. Просто сильнее надавливает на поясницу. У меня тут же темнеет в глазах и спирает дыхание. Последнее Нечаев, к слову, разбавляет своим – столь же резким, будто прорывным.

Мы синхронно, словно по команде, кусаем губы.

И я шучу:

– Нам бы через улицу – в отель.

Он прекращает моргать. Впивается, пытаясь понять, есть ли хоть малейший шанс, что сказанное содержит какую-то серьезность. Я тоже пялюсь, аж слизистая пересыхает. Удивительно, что шагаем при этом, не сбиваясь. Разрываем зрительный контакт под воздействием внешнего мира, когда приходится отвечать на приветствие хостес.

Отвожу взгляд, вспоминая, что мечтала об этом ресторане несколько лет. Нужно ведь все рассмотреть. Увы, глаза на выбранной мной интеллигентной скорости не справляются с задачей. Тупо времени не хватает – Нечаев называет свою фамилию, и нас тут же, без каких-либо проверок, ведут в зал.

Стеклянные двустворчатые двери, потолки в три-четыре человеческих роста, позолоченная лепнина, хрустальные люстры, антикварная мебель, тяжелый текстиль, изысканный фарфор, живые цветы… Моя грудная клетка, переполнившись воздухом, бурно вздымается. Под ребрами что-то дребезжит. Конечности немеют, потеют и мелко подрагивают. Из уголков глаз показываются слезинки.

Господи, это правда? Я в Maison d’Or?

Сохранять невозмутимое достоинство, когда изнутри буквально распирает – очень и очень сложно.

Почти все столы заняты, но их в целом немного. Это же не столовая. Широта пространства и возможность уединения добавляют заведению шарма. Здесь проводят время люди высшего класса.

Воспитанные. Холодные. Отстраненные.

И все же я замечаю взгляды мужчин, которые на мне вспыхивают хищным возбуждением, а при переключении на Нечаева становятся циничными и оценивающими. Скорее всего, уже через минуту они о нас благополучно забудут, но в моменте им любопытно: кто такой Егор, если может позволить себе этот ресторан и меня. Мы определенно повышаем статус друг друга. Еще сильнее интерес присутствующих мужчин разгорается, когда Нечаев коротким кивком с кем-то из них здоровается.

Я хочу узнать, кто это, но в присутствии хостес, которая как раз усаживает нас за стол и уточняет, все ли нам подходит, разумеется, сдерживаюсь. Сразу после подходит официант, чтобы, представившись, оставить нам по экземпляру винной карты и меню. Углубляюсь в изучение, и все мысли о других гостях вылетают из головы.

– Почему напротив названий блюд не стоят цены? – шепчу, испытывая легкое недоумение.

– Потому что там до хуя, Ага, – отвечает мой спутник, едва шевеля губами.

Я стопорюсь взглядом на его сосредоточенном лице, а затем улыбаюсь. Нравится контраст между тем, как он выглядит и как разговаривает. С виду воспитанный, а на деле – лихой. И при этом мой. Ничего не могу с собой поделать: меня заводит.

– Не заморачивайся. Заказывай все, что хочешь, – говорит чуть погодя, лениво листая страницы.

– Я планировала попробовать устрицы, морских ежей и черную икру.

Его верхняя губа дергается, выказывая неочевидное для других, но уже понятное мне отвращение.

– Не лучший выбор. Но твое право.

– А ты? – выдыхаю после небольшой паузы. – Что будешь?

– Я буду мясо. Много мяса. Давай и тебе сразу закажем на случай, если экзотика не зайдет.

– Нет, что ты?.. – пыхчу я. – Если стол заставят тарелками, со стороны может показаться вульгарно.

– Вообще похую, – роняет Егор тихо и при этом исключительно безразлично.

Сглатываю и перехожу к винной карте.

– Из напитков я выберу шампанское… А ты?

– От алкоголя сегодня точно откажусь. За рулем же.

– Ах, ну да… – выдаю с некоторым разочарованием. – Если я пригублю – не смутит?

Он поднимает глаза. Примагничивает с каким-то скрытым посылом.

И высекает:

– Нисколько.

Я не допираю, в чем именно суть, но ознобом пробирает дай боже. Чувствую страстное желание Нечаева кожей, нервами, плотью… И мне, как никогда сильно, хочется с ним играть.

– О чем ты думаешь, когда так смотришь на меня?

Он резко тянет ноздрями воздух, прежде чем уточнить:

– Конкретно сейчас?

– Угу, – улыбаясь, кусаю губы.

– О том, что ты, ясен хуй, на весь зал самая красивая. Но только я один полностью в теме, потому что я один видел тебя без одежды. Для других ты как бы в обертке. Только я могу ее снять. И только я буду тебя трахать. Получается, до конца твоей и моей жизни, – раскидывает Нечаев намеренно будничным тоном. Но я улавливаю и нажим, и растяжку слов, и знаковые паузы. А еще я вижу его глаза. Из-за них, даже слегка тревожась по поводу слышимости, не могу вертеться. Стиснув бедра, смотрю строго на Егора, будто прикованная им. Он же мажет взглядом по моим губам, шее, плечам и рукам, отмечая, что я вновь усеяна мурашками. Сглатывает. А едва кадык встает на место, добавляет: – Еще я думаю, что хочу тебя больше, чем мясо. Но приходится довольствоваться мясом, потому что ты мало того что красивая, еще и умная.

Музыканты играют серенаду Шуберта, когда официант подает икру в перламутровой вазочке, утопленной в стеклянной чаше со льдом. Мои глаза, должно быть, светятся, а щеки розовеют, потому что Егор, взглянув на меня, улыбается и, наплевав на мои опасения показаться деревенщиной, сначала делает фото, а потом и вовсе начинает снимать видео.

– Ну, давай, – подначивает, явно наслаждаясь моим восторгом. И я, отбросив внутреннее напряжение, включаюсь по полной, чтобы с шиком набрать ложечкой икру и изящно отправить порцию в рот. Не жую. Просто прижимаю язык к небу. Прохладные зернышки лопаются, заливая мои рецепторы нежной маслянистой волной с тонкой морской соленостью и весьма неожиданными ореховыми нотами. Затрепетав от удовольствия, прикрываю веки, с приглушенным стоном сглатываю и тут же, едва открыв глаза, беру вторую дозу. – Это изумительно, – выношу вердикт, прежде чем сдобрить кайф глотком благородного шампанского. – Я в экстазе.

– Я тоже, – сообщает Нечаев, выключая камеру и опуская телефон на стол. Я замираю и одновременно плыву от темного, неимоверно горячего взгляда. – Выглядело охрененно вкусно, Немезида. Прям заманчиво. А я вот вообще не фанат рыбных яиц и забродившего вина.