Я ловлю губами трубочку и, сосредотачиваясь на сцене, с нескромной улыбочкой тяну свою матчу.

– Если говорить проще, электрическое поле – это область, в которой заряды взаимодействуют на расстоянии. Напряженность поля обозначается буквой Е. По сути… – преподаватель замолкает, устремляя жесткий взгляд в конец аудитории. Туда, где полным ходом идет веселье – на ряд у стены, занятый парнями и одной крайне пиздливой особью женского рода. Она всех и развлекает, без конца болтая и отвратительно громко смеясь. – Что это за сила, девушка? Вижу, вам есть что сказать. Поделитесь.

Я сжимаю карандаш, видя, как при этом белеют пальцы. Внатяжку тяну ноздрями кислород. Сердце так валит, что по ребрам идут вибрации. В уши проходит отдача, создается эффект шипящего, будто потерянного эха.

Я медлю.

И все же оборачиваюсь, чтобы вместе с остальными взглянуть на растрепанную краснощекую девицу с выжжеными прядями жиденьких волос, которые сейчас липнут к лицу.

Выглядит жалко. Но мне ее не жаль.

Как мне может быть ее жаль, если среди парней, которых она так усердно развлекает, Егор? Пульс подскакивает, напоминая тиканье долбаной бомбы, едва встречаюсь с ним глазами. Тело пронизывает разрядами стресса.

Первой парой была информатика, и Нечаева препод с этой крысой посадил, дав им общий проект. Я с трудом вынесла, стараясь не следить слишком рьяно за тем, как они общаются. Сделала вид, что увлеклась своим проектом в паре с каким-то лошком. На перемене мы не пересекались, потому что я гордо скрылась в уборной, а Егор, не дожидаясь, свалил с парнями на перекур. Думала, сядем вместе на физике, но он заявил, что первая парта – не для него. Хотел, чтобы я с ним на галерку ушла. Я, разумеется, тоже в позу встала. А вот белобрысая тварь побежала как миленькая. Прилипла к нему глазами, не скрывая своей полоумной втресканности! Готова была заскочить на него при первой возможности.

Так что нет. Никакой, блядь, жалости.

Подпитанная гребаной ревностью темная сторона моей личности так разрастается, что частично поглощает светлую. Того, что остается недостаточно, чтобы проявлять милосердие. Этот клубочек сам от ужаса дрожит. В таком состоянии я способна на разрушения. Помнить о том, что здесь драку не простят и сразу отчислят, все сложнее. Ярость заливает даже мозги.

– Айдын Нурланович… Это ведь лекция… – блеет белобрысая, стараясь выпутаться. – Вы не должны задавать вопросы.

Айдын Нурланович – молодой, но смягчить себя не дает. Наоборот, с этим замечанием становится еще суровее.

– А вы не должны болтать. Я буду спрашивать каждый раз, когда замечу, что мне кто-то мешает. И при отсутствии правильного ответа – выгонять. Вы готовы дать свой?

– Это сила… действующая на единичный положительный заряд… – мямлит девица с паузами.

Отвечает только потому, что ей подсказывает Нечаев. Мой, блядь, Нечаев! Вижу, как он, окинув пигалицу быстрым взглядом, едва заметно шевелит губами, помогая ей закончить чертову мысль.

С какого хрена, блядь?! Как он смеет ее спасать?!

– И? – давит Айдын Нурланович, заставляя дурочку продолжать. – Чем ближе этот заряд к источнику поля, тем?.. Продолжите.

Белобрысая бросается к Егору, отчаянно моля его взглядом о новой помощи. Выкусила же, где можно ее взять!

И он, конечно же, не задерживается. Потирая губы пальцами, подается чуть ближе и подсказывает.

– Тем сильнее воздействие, – повторяет эта гребаная сука.

Внутри меня нарастает самая очевидная боль. Я готова вскочить на ноги и кинуться к белобрысой, чтобы вцепиться ей в лохмы и выдрать все до последнего волоса.

В ушах шумит. По телу бешено носится кровь.

С трудом различаю слова препода. Он продолжает лекцию.

– В физике в принципе многое сводится к расстоянию. Если поместить заряд в поле, он начнет двигаться. И, как правило, двигаться туда, где ему энергетически выгоднее.

Руки трясутся. Я отбрасываю карандаш и хватаю телефон. С влажной пеленой на глазах резко набиваю текст.

Агния Филатова: Она тебе нравится?

Подбирая слезинку у края левого глаза, который у меня, похоже, тоже начал дергаться, вновь оборачиваюсь, чтобы успеть поймать эмоции на лице Нечаева при чтении сообщения. Он хмурится. Вскидывается. При взгляде на меня сердито подбирает губы и с каким-то разочарованием качает головой. Мне же в моменте чудится, что у нас не было разговоров про любовь, что мы не живем вместе, что не собираемся пожениться… Что чертов мир разлетается!

Агния Филатова: Может, третьей к нам возьмешь? Она точно даст! С порога! И готовить, наверное, умеет!

Меня несет. Я даже не думаю. Просто пишу все, что выталкивает боль. Из-за нее уже вовсю колотит.

Агния Филатова: Вижу, вы весь день прям оторваться друг от друга не можете! Она спокойная? Тебе легко? Весело?

Егор Нечаев: Городишь какую-то хуйню.

Егор Нечаев: Уймись.

Все, что он мне пишет.

Уймись.

Вместо того, чтобы сказать, что любит меня одну, что я единственная, что важна исключительно сильно, а другие и даром не нужны.

Идиот.

Отворачиваюсь. Откладываю телефон. Пытаюсь сосредоточиться на курсе, который так хотела слушать именно у этого преподавателя, а не на предвестниках того, что я вот-вот взорвусь.

– Айдын Нурланович! – кричит какой-то выскочка, вклиниваясь в паузу между блоками лекции. – А мы будем разбирать причины аварии на Чернобыльской АЭС? Ну, с точки зрения физики реактора…

Преподаватель задает встречный вопрос:

– Фамилия, группа? Представьтесь, пожалуйста.

– Вадим Сикорский. ФТ-12.

– Сикорский, – повторяет с четким осознанием ситуации. – Понял. Видел ваше личное дело, – информирует, вызывая шепотки. Тут же поясняет: – Грешу такой привычкой – просматриваю личные дела новоприбывших. В курсе, что среди вас есть достаточно прошаренные ребята, – говоря это, задерживает взгляд, выделяя меня.

Это приятно. Это, блин, греет, как частичка необходимой мне исключительности. Но, увы, ее бессовестно мало.

Видимо, потому что не от того человека исходит.

Меня мог бы признать целый мир… А я Нечаева хочу.

Боже, как больно!

– Подготовка некоторых из вас не может повлиять на программу. Сейчас будет база. Причины аварии на ЧАЭС и прочее – это если дойдете до ядерной физики.

– Если? Что-то вы в нас совсем слабо верите… – шутит Зимин.

И Айдын Нурланович усмехается.

Но отвечает вполне серьезно:

– Это объективная оценка. Все, однозначно, не дойдут.

Мне, как ни странно, плевать на это заявление.

Я вновь теряю фокус, уходя в себя. Туда, где болит. На фоне этой боли, в момент адского сжатия груди к горлу подползает парализующий страх.

Что, если Нечаев уже меня не любит? Или любит не так сильно?

Едва срабатывает звонок, собираю все свои вещи и вылетаю из аудитории. Раньше чем это делает все еще объясняющий что-то препод.

С горящими щеками устремляюсь в уборную.

Только закрываюсь в кабинке, снаружи раздаются какие-то визги и треволнения. Сразу после следует стук в мою дверь.

– Это я. Открой.

Его, черт возьми, не заботит, что я тут могу личными делами заниматься?

Но, блядь… Проблема не в нем. Проблема в радости, которую я ощущаю из-за того, что он пришел.

Нервно дрогнув, с бурным вздохом откидываю защелку.

Сердце вылетает. А Нечаев еще и теснит в пространстве, шагая в чертову кабинку и запираясь. Я должна разозлиться! Но внизу моего живота начинает клубиться, царапая и обжигая стенки, саднящий жар. Он заводит меня. Настолько, что мне срать на место, в котором мы находимся.

– Вообще уже?.. – толкаю, чтобы сбить горячечное напряжение, которое возникает из-за взгляда, которым он меня присаживает. Но уже через секунду сбиваюсь. – Какого черта ты ржешь?! – захлебываюсь возмущением.

Егор мотает головой, наклоняя ту, чтобы спрятать лицо и при этом продолжая смеяться. Подступая, нагло скользит лапами по моим бокам. Я, естественно, отбиваюсь. Скрывая все реакции на него, до последнего пытаюсь отпихнуть, пока он не фиксирует у стены рядом с гребаным сливным бачком.