«Я бы хотела быть одной из вас! Нечаевой!»

Па-чему я так сказ-ала? Ну, вообще-то в ЭТОМ есссь смысл!

Может, я тогда поняла все? Во-о-о-обще все?

Застой – это смерть!

Во-о-от.

Ясно как день.

Кристально. Ваще. Как этот чудесный зеленый шот.

Из чего он?

Нет, плакать мы, конечно, не бу-у-у-дем.

Опре-де-ле-нно, нет.

Оп-рре-де-ле-нно? Какое длинное слово!

Не будем!

Мы ж гордые.

Мы собранные.

Мы… славные.

Ой…

Мы сильные.

Ро-о-оман Кон-стан-ти-но-вич сказал.

А я о чем?

Понимаю, что мысли как-то странно текут. Но не осознаю, из-за чего так происходит.

Может, я пьяна?

Как теперь быть?.. Как остановиться? И как это вообще получилось?

Старалась на Егора не смотреть, но когда официантка поставила передо мной первый сет шотов, как назло, поймала его накаленный взгляд. Не желая показаться неумехой, бойко схватила стопку. Нечаев на это сжал челюсти. Да так, что те утяжелились и резче обозначились. Все его лицо затвердело. Во взгляде появились давление, осуждение и чертово предупреждение. Он стал затяжным. Удерживающим. Коротко, едва заметно, но пиздец как властно Егор двинул подбородком в сторону.

Мол, не надо. Не пей.

Указывать мне вздумал!

Я тут же влила в себя содержимое. Даже вкуса не почувствовала. Только горячо сделалось. И я поспешила украсть у Мадины мини-креманку с тирамису. Закинула так же дерзко, как до этого алкоголь, алчно слизала с губ крошку и с вызовом уставилась на ублюдка.

Ну и что ты мне сделаешь?

Он мотнул головой, взял стоящую на их столе бутылку водки, наполнил рюмку под поясок и, не сводя с меня злого взгляда, медленно втянул содержимое.

С этого и начался немой бой.

Я пила – он следом смахивал. Ни слова не было сказано. Но взглядами мы друг друга фактически убивали. Постепенно они становились мрачнее, жестче, горячее и решительнее.

Ни один из нас не был намерен сдаваться.

Через раз я жульничала. Брала у Мади все те же креманки с десертами. Желейные, муссовые, кремовые – они не содержали алкоголя. Но Егор же этого знать не мог. Продолжал глушить водку.

И тем не менее именно я дошла до путанного сознания.

А вначале ведь казалось, что очищаю, как поет Асти, карму.

Черт возьми, как же четко она все-таки выдает! Что ни песня, все в точку. Все про мою жизнь. Про мое состояние души, в которой реально раскаленные угли дымят. Вроде и раздувает огонь гнева жарче, но и другие ведь ощущения усиливает.

В угаре все чаще взгляд на нужного мне Нечаева направляю.

Не в том смысле, что он мне нужен! Просто отделяю его от сидящих рядом братьев! Вот и все!

Он тоже смотрит. Даже когда не пьем. С лютой ненавистью, гребаным презрением и откровенной похотью. Мои глаза, губы, шея, грудь – грязный маршрут. Курсирует без спешки, будто подвисая, ощупывая и, конечно же, обжигая.

Не выпускает из руки сигареты. Прикладывается не так часто, но в пепельнице не оставляет. Непрерывно держит между пальцами. Хватать бутылку или стопку это не мешает. Навык явно отточен. И все же… Не думаю, что он делает так постоянно. Не могу списать на психи.

Нет, он не нервничает. Он взорван.

Это ощущается чрезвычайно явно. Передается мне, хотя я вроде как сопротивляюсь, выставляя на защиту свою собственную ярость.

Все тщетно.

Моя плоть так сильно горит, что в какой-то момент фокус переживаний становится исключительно телесным.

В груди что-то ноет, в солнечном сплетении тянет, живот сводит, соски жжет, по венам течет ток… Именно в такой последовательности.

Сука-а.

Жалею, что надела топ, который не предусматривал наличие бюстгальтера.

Не то чтобы реакции тела вызывают дискомфорт. Одной из последних моих съемок, как модели, была реклама нижнего белья, и проступающие в какие-то моменты соски казались чем-то естественным, несмотря на то, что фотографом был мужчина. Нет, я не из стыдливых. Но внимание чертового Нечаева смущает.

И та-а-ак сильно волнует, что, на хрен, передергивает.

Воздух то и дело как-то резко заканчивается, а новый набирать становится все труднее. Горло сжимается, в легких зреет недостаточность. Да и с кровью по телу гоняет нечто неполноценное. Ожидаемо, что мозг тоже чувствует голодание.

Забываю, что послезавтра съемка, и надо бы поаккуратнее с алкоголем. Что живу на злости, как на топливе, вот уже три недели. Что зарекалась смотреть в сторону Нечаева… Как рыдала из-за него ночи напролет. Как рвало от боли, что чуть на стены не лезла. Как сходила с ума, пока все притупилось.

Смотрю на него, и в голову вместе с хмелем бьет шальная мысль.

Может, попробовать еще раз?

Он ведь пришел тогда… На мой выпускной. Мадина говорила, чтобы после своих ультиматумов даже не надеялась. А он пришел! Поцеловал при всех! Ни отца, ни матери не испугался. Один был. Подарок свой притащил… Да блядь, о чем я?! Он же вел себя как свинья! Заявил, что командовать может только он! Пытался меня унизить! Мразь!

Но пришел же…

Представь, чего ему это стоило?

Да ничего ему это не стоило! Он хотел сделать побольнее! Видео притащил! Опозорил меня! Разнес в пух и прах!

А может, все не так ужасно? Может, он жалеет?

Господи…

Филатова, ты че, дура?! Приди в себя!

Твою мать… Это он так говорил! Ненавижу эти слова! Все его слова ненавижу! Даже буквы к ним и те ненавижу!

Н-Е-Н-А-В-И-Ж-У!

Выпиваю еще один шот, и этот скот тут же опрокидывает свое пойло. После дозы разнузданно смотрит и грубо утирает рот.

Меня перетряхивает.

Вот бы был способ все-таки убить его! Не могу я жить, когда он существует! И не просто существует… Господствует!

Ля, какой замечательный!

Все-то у него в ажуре! Внеха, семья, бабки, успехи в спорте! Скоро улетит в Канаду, будет играть в лучшем хоккейном клубе, бабу себе новую найдет! Миллион баб! Хоккеистов везде любят. А таких, как он – тем более!

Нет, я не выдержу! Я точно кого-нибудь убью!

Смотрю на Нечаева, и все… Колотит уже вовсю.

– Все нормально? – включается, как всегда, внимательная Мадина.

– Температура в зале слишком низкая, – сиплю я.

Принимаю очередной буравящий взгляд Нечаева, и в животе так адски скручивает, что доходит до боли. Эта боль, как ищущая выход энергия, толкается вверх и опаляет каким-то болезным жаром.

Твою мать…

Что за нафиг?..

– Притормози с шотами, ма-хорошая, – рекомендует Мадя, сжимая мою дрожащую кисть. – С десертами тоже. Еще немного, и тебя либо развезет, либо стошнит.

Не успела родить, мамским тоном обзавелась.

– Все под контролем. Я не маленькая. Давно восемнадцать.

– Вот именно, что маленькая. Думаешь, я не в курсе? Мы все такие же крутые были. Знаем, как это называется, и как обычно заканчивается.

Вика, скривившись, явно не лучшие воспоминания перебирает. Да и сама Мадина слегка краснеет. Юния и Алла опускают взгляды.

Я же, ясное дело, вскипаю.

– Уверена, вас никто не тормозил, – отбиваю ядовито.

Андросова замолкает. Какое-то время соображает, чем крыть. Остальные девчонки неловко переглядываются.

– Нет, не тормозил, – признается Мадина. И, наконец, забивает на меня болт: – Ладно. Валяй. Это твой опыт. Наслаждайся.

– Спасибо!

Алла с Викой натужно смеются. А Юния допивает свой коктейль и зовет всех на танцпол. Цепляюсь за мысль, что она действует хитрее всех, не запрещая мне пить, но вытаскивая из-за стола, и все же иду.

Гребаный Нечаев встает, как только я прохожу мимо.

Шагает следом. Непосредственно за мной.

Задней частью моего топа являются две тонкие цепочки. Спина по сути голая. Не беспокоилась об этом «до». Сейчас же… Крайне остро ощущаю.

Какая, к черту, дрожь! Меня осыпает искрами!

Да такими ядерными, что на пораженных фрагментах обнаженной кожи разгорается пожар. Это пламя стекает на защищенные кожей ягодицы, ползет по бедрам, вбивается между ног, пульсирует в животе и расходится по груди.