– Ах… Боже мой… – ору сбитым шепотом и задыхаюсь.

Стопа уже полностью во власти Егорыныча. Он ее держит так деликатно, словно в руки попался подыхающий голубь, но это никак не снижает эффективности магического Нечаевского воздействия.

– Больно? – спрашивает весьма обеспокоенно.

Черт! Еще этот голос! Бьет прямо по вышкам, устраивая моим нервам темную.

– А ты как думаешь? – фыркаю оборонительно.

И, сцепляя зубы, поправляю задравшуюся юбку. Несмотря на желание раскинуться перед Нечаевым, словно райская долина, стыдливо зажимаю бедра. Вот зачем он смотрит именно туда, прослеживая каждое действие?! Зачем выдает взглядом бесноватость?! Маньяк! Врубает по моему телу какие-то аварийные кнопки. Тупо зрительно. Но стопа, конечно, затмевает все, возомнив себя главной чувствительной зоной всего организма. Да, прикиньте! Не шея, не внутренняя сторона бедер, и даже не соски! Куда им! Как осел, который даже не лошадь, моя стопушка находит в себе несуществующие суперсилы. Обрастая рецепторами, принимается пылать, пульсировать и отправлять командные сигналы мозгу, требуя, чтобы он растекся киселем и возбудил весь организм.

Хорошая моя, я и без того на грани!

Сердце, обнаружив патологический зев, тянет его по полной, чтобы исполнить крысиным голосом разрывную оперу.

– Порезов не так много… Есть раздражение… – проговаривает Егор, осматривая и прощупывая стопу. Вцепляясь в кресло крепче, аж поджимаюсь, пытаясь тащить ногу на себя. Чувствую, как при этом каменеют мышцы пресса, «садится», словно шерсть от горячего пара, позвоночник и вбирается вовнутрь, вызывая резкие спазмы, сердцевина женственности. Прострел, и вверх по спине, от копчика до плеч, распускается залп жара. – Не думал, что у тебя такой низкий болевой порог, – давит утверждением, явно рассчитывая на полный провал с моей стороны.

– Ты обо мне многого не знаешь… – выписываю я туманно, с трудом выдерживая этот его шалый, сводящий меня саму с ума взгляд.

– Да уж я-то… – отпускает негромко, но с выраженной провокацией. Хмыкает, заставляя остро реагировать даже на этот чертов звук. Вот же натиск! Дергаю плечами, потому что по ним новая волна дрожи слетает. – За пять лет?.. – толкает как вопрос, но и в нем сплошные намеки. А после многозначительная пауза, во время которой я невольно задерживаю дыхание. Странно, ведь грудная клетка двигается. – Знаю, как облупленную. Сам же кожу снимал. Не раз.

– Я с тебя тоже снимала, – шепчу торопливо, облизывая пересохшие губы. – Скажи?..

Глаза Егора сверкают и тут же гаснут, становясь темнее, безумнее и опаснее. Лицо при этом твердеет в тисках серьезности.

– Допустим, – роняет глухо.

Внутри меня на чертовых радостях случается бурный всплеск. А следом – резкий обвал, потому что Нечаев выдавливает на мою ногу холодную мазь. Вот зачем шарил по шкафчикам! Размазывает – меня аж трясет. Мелко, но, однозначно, заметно. Он, не переставая втирать, наблюдает за реакциями.

Кожа под его пальцами уже вовсю пупырится. Но и выше маленькие пики растут. Ползут по голеням, бедрам и забираются под юбку. А там, нырнув под белье, растворяются в магме возбуждения.

– Знаешь… В науке «гусиная кожа» называется пилоэрекцией, – толкаю, чтобы дать какие-то объяснения. – У меня на тебя сильная пилоэрекция, Нечаев, – сообщаю, пряча волнение за нарочитой сексуальностью. – Но она не сравнится, конечно, с той эрекцией, которая у тебя на меня. Вот где стоит… Нормально так стоит. А это все – мелочи. Пшик, – заканчивая, улыбаюсь с коварностью чертовки.

Он остается невозмутимым. Только вот в зрачках полыхает.

– Временами так отодрать тебя охота, – задвигает с теми самыми чисто Нечаевскими суровыми интонациями.

Но я слышу, как его штормит. Процесс поглощения и возврата воздуха им нельзя назвать просто дыханием. Это что-то другое – глубже, громче, тяжелее.

Все мое тело немеет и наливается вязкой истомой. А сердце бьется так, словно собирается разнести вдребезги сначала его, а затем и все вокруг. Язык тоже еле ворочается. Все слова – в горле, комом. Слюны слишком много. Я хочу реализовать ее Нечаеву. Дорого.

«А может, и за «спасибо»…» – думаю, когда его руки, окончательно выключая сопротивление моего тела, принимаются наглаживать в процессе обработки вторую стопу.

Я летаю… Я горю…

Прикрывая на мгновение веки, в исступлении кусаю губы.

Шум крови больше не мешает мне слышать. Она вся уходит в низ тела. Но не только туда, где идет физическая стимуляция. Основное хранилище – область низа живота и таза в целом.

– Это я виноват. Надо было дать тебе другую обувь. Не подумал.

Не вижу лица Егора сейчас, ничего не вижу – под веками лишь цветные круги расходятся. Но я отчетливо чувствую, как его взгляд опаляет мои губы, шею, грудь, которая, наливаясь, дразнит себя и его навострившимися, как антенны, сосками… Живот, бедра, колени и назад.

– Я сказала, что ты мне нравишься, Нечаев… Я не шутила, – дребезжу между странными вздохами.

– Я понял, – отзывается посаженным до сипа тоном, продолжая методично прорабатывать каждую тайную точку моей ступни.

Дергаюсь, едва не ломая пальцы об основание кресла, которое все еще сжимаю. Вдох, выдох, лихорадочное движение тазом… На всхлипе распахиваю глаза.

– И? – выбиваю, не просто впиваясь взглядом, а буквально запуская в него свои требовательные щупальца. – Я тебе?..

– Тоже, – отвешивает на тех мощных нотах, которые пробирают до самого нутра. – Нос еще выше не задирай.

И тут же отворачивается. Нет, перед этим еще бросает мою ногу и поднимается, конечно… Просто я понимаю, что теряю его и начинаю скучать, лишь когда обрывается зрительный контакт.

Сердце устраивает фестиваль из-за сухого «тоже». Мы с ним, рядом с Егором, конечно, постоянно на связи… И постоянно в шаге от приступа. Но тут оно прям отличается, выкатывая за одну программу все, чему училось целую жизнь.

Я ему нравлюсь! Нравлюсь! Он это признал!

Окей, Гугл. Как не умереть в момент острейшей эйфории?

Пройдя через кухню, Нечаев вымывает с мылом руки. Мозг прошивает молниями, едва вижу его боком. Потенциал А он на пофигах направляется к плите.

– Ты так и не сказал… Злишься на меня?.. Из-за болтовни перед РКН…

– Перед кем? – уточняет, хмуро орудуя в сковороде лопаткой.

Ее содержимое громко трещит и раскрывается в воздухе новыми, на удивление аппетитными ароматами.

– Оф-ф… Перед Романом Константиновичем Нечаевым!

– Ясно же, что злюсь. Думаешь, скажу, что нет? – спрашивает вполне ровно. Отложив лопатку, еще что-то сыпет на мясо и заключает: – Такого не будет. Бесит, когда ты ведешь себя подобным образом.

Я сглатываю, с трудом проталкивая новообразовавшийся ком.

– Как именно? – шепчу со свистом. – Мы, вроде как, должны друг друга бесить.

Он достает из шкафчика плетеную корзину с овощами, ставит ее на столешницу, припекает меня взглядом и тянется за ножом.

– Когда ты ведешь себя словно без царя в голове. Словно не уважаешь меня, и хер я что решаю, даже не управляю тобой.

Сердце подскакивает. С силой ударяет в горло, потом в голову… А после, падая, в желудок.

– Даже??? – вытягиваю на нерве, но тихо. Лицо загорается, начинает щипать. – Хм… И что теперь?.. Я… Я… На самом деле… Я уважаю тебя, Нечаев… Просто глупости говорю, когда утверждаю, что это не так… Глупости… – изъясняюсь путанно. Дыхания не хватает. А еще, конечно, смелости. Нечаев оборачивается, бросая чистить овощи, но я не нахожу в себе сил, чтобы посмотреть ему в глаза. Пялюсь на свои пальцы. Они ужасно дрожат. – И что теперь? – повторяя, натужно дышу.

– Хер знает. Наверное, придется тебя все-таки отлупить.

– Лично я не верю в то, что люди реально видели в этих зеркалах других людей. Ну знаешь, в той версии, которую пересказывают… Типа того, как один оккультист обменивался с потусторонней сущностью какой-то инфой через записи на листах бумаги. Нет. Есть наука, факты и вероятность некоторых явлений. Все остальное – лирика и бесноватость. Но то, что лучшие зеркала тогда производились в одном месте, что технологии держались в строжайшем секрете, что ремесло передавалось внутри семьи – от отца сыну… Вот это действительно весьма занимательно! Прям закрытый орден! Что они на самом деле хранили: формулу стекла или что-то большее? Что за ритуалы выполняли, м? Кстати, у вас, Нечаевых, по ходу, тоже есть тайна! Точнее, у Романа Константиновича! Все сыновья как со станка! Один за другим – высший генетический класс! Чтобы ни разу не промазать? Без единой просадки? Только лучше и лучше? Странно! – тараторю я, сидя на столешнице, пока Егорыныч трудится над салатом и периодически помешивает томящееся на плите жаркое.