Предполагал, что в переписку эту не просто так втянула. Но такого размаха все равно не ожидал.

Это, сука, чересчур больно.

Сердце, словно специфический магнит, тянет на себя перепаленный квинтиллион нервов и, облепившись ими, кладет не только психику, плечевой пояс, ребра, дыхалку, брюхо… Тушит весь организм.

– Закрой свой ебаный рот! – рявкаю, возвращаясь.

Проклятая дрянь не шевелится, хотя, ясен хер, видит, что я, блядь, на ходу все системы контроля обнуляю.

– О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал, – плетет абсолютно спокойно. – И ты не будешь. Теперь не будешь.

– Я вырву твой сучий язык, – рычу, кидая лапу и на броске вцепляясь ей в шею. Рывком подтягиваю к себе. Рывком дергаю вверх. Прикладываюсь лбом. Ресницами цепляемся, когда, глядя в ее мутные черные, обещаю: – Но сначала ты вылижешь им мой член. От головки до яиц. Клянусь.

– Умрешь девственником. Клянусь, – отражает гадина, не меняя тона.

Отрываюсь, чтобы на проржавевших связках сипло заржать.

– Я девственник? Как тебе такое в голову взбрело?

Сидящая на ее лице маска невозмутимой стервозности падает.

– Что значит, ты не девственник? У нас ведь был запрет на отношения и… Когда успел?..

– Чтобы трахаться, необязательно состоять в отношениях.

– По курвам ходил? – хрипит, выдавая странно-болезненные ноты.

У меня самого, хрен знает почему, увлажняются глаза.

– Почему сразу по курвам? – недоумеваю искренне. Вполне обоснованно оскорбляюсь. На серьезе защищаю: – Нормальные девчонки были…

И Филатова таки заряжает мне по лицу. Заряжает, а потом горланит:

– Катись ты на хрен, Нечаев, понял?! Вали! Вали, ясно?! Беги в свою Канаду! Потому что в Киеве я тебя видеть не желаю! В своей стране видеть не желаю! Убирайся! А я выйду замуж за другого, понял?! За того, кто не будет стрематься в открытую мной восхищаться! За того, кто любить меня будет! За того, кто будет верен! Трахаться с ним буду, понял?! Трахаться и думать о том, какой ты жалкий! Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК! А я будут думать, думать, думать о тебе, чертов ты кретин!!! Чтобы у тебя днем и ночью подгорало! Сутками напролет! Чтобы тебе покоя без меня не было! Никогда!

– Заткнись, сука! Сука! Заткнись! Просто заткнись! – ору в полном, блядь, неадеквате, едва не сворачивая ей шею.

Следующие секунды ничего не вижу, потому что пелена на глазах – багровая, непроглядная, влажная. Ничего не слышу, потому что собственный сорванный голос заглушает все, вплоть до самых громких звуков. Ничего не соображаю, потому что в башке варится исключительно то, что туда вложила Агния. Ничего не чувствую, потому что все существо ширяет ярость, которая, атакуя физическое тело, крайне быстро превращается в столь же осязаемую и все же нечеловеческую боль.

– Все, блядь. Все, – давлю я тихо.

Медленно разжимаю пальцы и, не проверяя, что нового Филатова выкатывает, ухожу. А она выкатывает, бросаясь мне в спину, будто гончая.

– Да я быстрее тебя заслуживаю быть Нечаевой, ясно?! Все! Не все! Не все!!!

Больше не ведусь. Отмахнувшись, уношу ноги, понимая, что если задержусь хоть на миг, реально ее убью.

[1] Булшит – это сленговое слово, означающее чушь, ерунду, бред. Говорится с оттенком грубости и неуважения к сказанному.

Зависимость, если только она не служит тупейшим средством облегчения, всегда завязана на больших удовольствиях. На тех проклятых, сука, удовольствиях, которые никакими другими путями получить невозможно, хоть ты, к хуям, разорвись. Это закон, блядь. Вывожу его между первой и второй стопкой водки.

Привет, Ньютон. Не всем в темечко яблоки бьют. Некоторым тупо бухло.

Ну или моча.

Может, все вместе.

А че нам?..

Ладно, мы пока еще не все проебали. Но уже близко. Вспоминая свой позорный срыв, со всей ответственностью заявляю: снизу тарабанят весьма настойчиво.

В чертовом баре так накурено, что даже неон тухнет. Дым стоит, хоть топоры развешивай. Может, появится какой-то Родион Раскольников[1] и расхуячит мой вспухший баштан. Буду благодарен, если вынесет ту загнившую срань, которая хранит информацию по Филатовой и все события сегодняшнего вечера.

На хрен.

Раскурив свою отраву, подзываю бармена и беру сразу три по сто. Мужик исполняет, не взглянув. А я еще раз убеждаюсь в здравости принятого ранее решения – прибиться в независимое заведение, а не в «Торнадо». Никто не ездит по мозгам.

Только вызванивают.

Отец. Ян. Илья. Мама. Бодя.

Хули надо?

Я без их гребаного участия с ролью никчемного додика справляюсь. На «ура», блядь. На хер контроль. Сам все вывезу.

Глушу первую, затягиваюсь и, чувствуя, как потихонечку отлетаю, улыбаюсь.

Музыка, трек за треком, вообще на тему не ложится. Чувствую ноты, будто по воле глупого случая оказался на цыганских похоронах. Все мимо. Но я ржу.

Раздухаренная девка лезет, касаясь ладонью спины и выдавая в ухо:

– Что заливаешь, красавчик?

– Я на бумагах, – отбиваю, не поворачивая головы. – Отчаливай.

– Каких еще бумагах?

– Психоневрологических. Шизоспектр.

Ее саму, а заодно и всех подружек, резко сдувает. И я снова ржу.

Только раздавив третью, восстанавливаю опущенную мужскую идентичность.

«Не, ну слушай, чувак…» – адресую Ньютону, поднимая четвертую.

Какой из меня, на хрен, физик, если моим главным объектом гравитации является упоротая на всю голову сука, у которой ко мне элементарного уважения нет?!

«Даже фамилией Нечаев недостоин называться! Пародия! Сраная пародия на вожака!»

Вроде водяра должна потопить, но так, по-честному, только разгоняет. Ярость нахлобучивает с мощностью, которая когда-то уничтожила Хиросиму и Нагасаки. Только вот происходит все медленно. Демонстративно. И на повторах. Каждый раз кажется, что у меня, сука, есть шанс предотвратить. Но ни хуя. Накрывает, ослепляет, оглушает, проходится огнем, атомной энергией прошивает и, вынудив прочувствовать даже самые мелкие клетки, разбивает.

А тут еще ядерная психопатка активизируется, чтобы накинуть.

Промораживает, едва ее имя на сбрызнутом водкой экране вижу, аж шипы из кожи лезут. Учитывая радиацию, все это должно бы превратиться в реальную чешую, минимум. Мне уже похуй. Серьезно. Похуй на все.

Вон даже чувачело поет, что все, блядь, до фени.

Только вот сердце активизируется, как тварь, которой влупили конскую дозу адреналина. На ебанутом усердии душится.

Минздрав предупреждает. Общественность осуждает.

Но хули нам, да? Мы же, сука, сами с усами.

Обжигая пальцы догорающей сигаретой, не выпуская ее из рук, лезу к телефону, чтобы открыть чат, в котором, если покопаться, все виды смертельных вирусов, стартуя от палеолита, можно нарыть.

Агния Филатова: Не было ни дня, чтобы ты не попрекнул меня моим якобы зарвавшимся самолюбием, но по факту, Нечаев, у тебя самого такое, блядь, ЭГО, что никакое пространство не выдерживает! Ты внаглую выносишь чужие границы! И потом еще рассчитываешь, что тебе там поклоняться станут! Встречая отпор, начинаешь злиться, порицать, давить… Долбаный оккупант! Что ты мне дал, чтобы я тебя почитала?! Что предложил?! Член??? Выражаясь твоими словами: ищи тех НОРМАЛЬНЫХ, которым этого будет достаточно!

Мозг качает. Сердце, словно прокручивающееся на вертикальном вертеле рубленное под шавуху мясо, совершает очередной оборот и проходит паленое обновление.

Нихао. И сразу эрор.

Периметр охваченного огнем нутра высаживает взрывами.

Егор Нечаев: 😂

Закидываю Филатову этими дебильными смайлами, зная, как они ее бесят. Пусть, сука, тоже горит. Хоть как-то.

Трамбую окурок в пепельницу. Вытряхиваю новую сигарету из пачки. Поджигаю. Пальцы нехило так трясутся, пока на шумных заборах и сбросах никотина таскаю изо рта в сторону и снова в рот. Похрен. Затягиваясь, держу дым внутри, будто это поможет вытравить из организма озверевшее, сука, сердце. Почти уверен, что свечусь в моменте, будто на рентгене, и вполне сошел бы, если бы кто-то подсуетился и сделал фото, за страшилку от зависимостей.