Утаскивая в омут своих глаз, Немезида сжимает бедрами с такой силой, что у меня все, что ниже ребер, ловит спазмы, а сердце – первый яркий приступ.

Бля-а-адь…

Именно в этот уязвимый момент она, мать бы ее, вгрызается мне в шею. Жалит, сука, как какая-то кобра, прокусывая кожу… Зашипев, прикладываю к укусу руку. Растираю. Потом машинально смотрю на пальцы и вижу свою кровь. Впрочем, на губах Филатовой она тоже есть. Так эта недоделанная вампирша еще и улыбается.

– Приди в себя, але! – рявкаю, когда второй раз кидается. Ловлю за шею, чтобы остановить. Стискиваю и снова накрываю: – Але!

– Гутн таг[1], дубина!

Я в моменте слегка теряюсь. Но быстро, блядь, беру себя в руки. Чтобы отвлечься от жара ее плоти, раскручиваю диалог:

– И к чему это? Ты же не знаешь немецкий.

– В том и суть. Впредь для общения с тобой предпочту оперировать ограниченным набором фраз.

Я шумно выталкиваю ноздрями воздух и, разъяренно подворачивая губы, жестко двигаю челюстями.

– Хватит паясничать, – рублю, в конце концов. И ставлю перед фактом: – Свадьба в следующую субботу, Филатова, и не ебет.

Она хмыкает.

– Думаешь, под штампом я ручной стану? Резко подчиняться тебя начну? Ха! Давай напомню: истинная женщина – личность свободная и непредсказуемая. Так-то она даже Бога не послушалась… Пошла и съела запретный плод. А ты у нас кто? Нечаев, да? Со мной только что трое не справились! – громко напоминает о последней стычке у здания.

Я мог бы растолковать: так вышло лишь потому, что цели ее заломать не стояло. Но бросаю эту идею в зародыше, чтобы протолкнуть главное:

– Я. Твой. Мужик.

И бинго, блядь. Ее пронимает. По глазам вижу. В них плавно, но четко происходит переворот. Зрачки, до этого мелкие и злые, вдруг начинают пульсировать и расплываться, затапливать радужку тягучим, как разогретая смола, теплом. Вся ее спесь, вся бравада, образованность и автономность тонут. Лицо смягчается, становясь вмиг до щемящей отдачи беззащитным. От свирепой, жаждущей крови стервы, которая только-только нападала, всеми силами отстаивая свои границы, не остается и следа. Агния вслушивается в вибрацию озвученных мной слов и, походу, еще раз пять их на перемотке прокручивает… И в ее глазах, по итогу, вспыхивает что-то максимально первобытное.

Признание.

Еще более поражающим является связанное с ним смирение. Согласие с фактом, который она, несмотря ни на что, не может отрицать, потому как он сильнее ее воли.

Я аж сам плыву.

Хватает же, сука, изнутри такой шальной эйфорией, что в пласты между мышцами просачивается дробный ультразвук. Вибрируя, он создает ощущения высокой частоты, которые быстро переходят в одуряющий жар.

Вашу ж мать… И что со всем этим делать?

Ждал, что Филатова до победного брыкаться будет, а когда она вдруг сдалась, раскачанная агрессия переплавилась в выжигающую нутро нежность.

Клятая Немезида… Ее же и придушить, и закрыть от всего мира хочется.

Влип, блядь, по гланды.

От любви к ней, от запредельной крутости этих чувств аж тошнит.

Так что, когда она одержимо шепчет:

– В плане чувств, Нечаев… Мне на отвали не нужно, ясно? Я тебя обдеру как липку.

С готовностью принимаю.

А уж мелкие претензии:

– Из-за тебя пропустим снятие фаты и фейерверки.

И подавно.

– Фейерверки я тебе сам устрою.

Но Агния вдруг прям здесь… Сжимая меня бедрами, хватает воздух. В буквальном смысле вижу, как по ее телу проносится рябь.

– Я сейчас кончу… – пищит тихо, необычайно жалобно, пытаясь свести ноги, которые будто заклинило, и от этого еще сильнее содрогаясь.

Сжимаю ее шею, глаза закатывает.

Еб же твою…

Кидаю взгляд на водителя. Он в моменте смотрит в зеркало заднего вида, так что сталкиваемся. Судя по тому, как его перекашивает и заливает красками, все понимает.

А мне-то что?

Под дрожащими ресницами моей Филатовой уже стекло – плотная пелена концентрированного удовольствия, за которой не то что стыда, ничего адекватного не осталось. Да и дышит она так, словно напрочь вышла из ресурса.

В мой позвонок загоняет высоковольтный кабель. Низ живота сотрясает двенадцатибалльными.

Накрывая смятые в агонии губы, даю Немезиде добро двигаться. Она стонет и дергается, дергается и стонет… Кровь, которой переполнен мой член, напоминает ебучую шипучку. Каждое Агино скольжение по нему, как мощнейший удар тока. Разрядами бьет даже окружающие ткани. Все дальше и дальше, поражая тремором все большую площадь. Критические показатели в моем теле взлетают до аварийных высот. Кажется, если Филатова не прекратит, у меня, на хрен, просто остановится сердце.

Господи…

Собираю всю свою волю, железно терплю, но, будем честны, если бы ее не раскидало в следующую секунду, оргазма было бы два.

[1] Гутн таг (нем.) – Здравствуйте!

Остаток пути, пока я попеременно поправляю стояк, который хоть ты, сука, до посинения в окно втыкай, ни хуя не спадает, переместившаяся на сиденье рядом Немезида грузит таксиста лекцией про терки между Австрией и Францией в каком-то там мохнатом веке, дотошно разжевывая, на кой ляд Людовика XVI женили на Марии-Антуанетте, чем этот порожняк обернулся и как им обоим впоследствии прилетело по шее на гильотине.

– Потрясающе, разве нет? – толкает Ага в завершение. – Их брак был чистым принуждением. К слову, его консуммация состоялась лишь через семь лет, что в те времена создавало крайне шаткое положение для всех… И тем не менее! По итогу союз стал настоящим. Людовик XVI и Мария-Антуанетта полюбили друг друга и были верны своим чувствам до самой смерти. Даже эшафот не заставил короля отречься от жены, а королеву – от мужа.

– Так себе история, – бормочу, не поворачивая головы, но поводя в ее сторону взглядом. Водила, у которого, вполне очевидно, окончательно замкнуло клеммы, крякает нечто не особо членораздельное, но, судя по сопутствующим кивкам, солидарное. – Тем более в твоей интерпретации… На постой все утрируешь.

– Что? Когда это я утрировала? – возмущается Немезида. – Раз такой умный, умеешь пользоваться гуглом… Возьми и проверь! Да, Марии-Антуанетте вменяли слишком эмоциональную связь с одним графом, но лично я уверена, что там не было ничего предосудительного! И вообще… Все красивые истории по-своему трагичны! В этом их шарм! Разбираться надо!

– Хуясе шарм… – хмыкаю я, обращая к ней все свое мрачное внимание. – Олдам скворечники снесли!

– Снесли и снесли, – вздыхает Ага, беспечно пожимая плечами. – Зато они вошли в историю как символ эпохи, а не парочка ноунеймов. У тебя вон спустя триста лет столько эмоций! Адреналин на ровном месте, смотрю, подскочил!

– С тобой он у меня, блядь, не падает.

– Не благодари!

– Я… эт самое… – встревает в разгорающийся по-новой срач водила. – Я вот тоже за позитив. Мы с женой, когда выдается свободный вечер, смотрим вместе фильмы. Так, эт самое, выбирать стараемся комедии, чтобы конец был точно хороший…

– Фу, какая безвкусица! – выпаливает Филатова, скрещивая на груди руки и сердито откидываясь на спинку. – Невероятная пошлость!

Таксист краснеет.

– Почему пошлость-то?.. – не врубается по смыслам. – Нет там никакой пошлости…

Ага без объяснений отворачивается к окну. Я растираю бровь и, незаметно спускаясь ниже, прижимаю палец ко рту, чтобы подать водиле знак. Учитывая все, что Филатова выкинула за час с небольшим, он охотно ему внимает.

Так и доезжаем. В полной, блядь, тишине.

На выходе из тачки Филатова, конечно, кидает очередные претензии:

– Куда еще везти девушку среди ночи, как не в лес…

Но особо не распаляется. То и дело озираясь по сторонам, будто реально рассчитывая зацепиться за что-нибудь взглядом в царящей вокруг темноте, и на метр от меня не отходит. Терпеливо ждет, пока я рассчитываюсь, и без всяких указаний шаг в шаг со мной к домику идет. Водила задерживается, чтобы подсветить нам путь фарами, так что без труда всходим на крыльцо. А там уж, помогая себе мобилками, находим и ключ, и замочную скважину. Попадаем внутрь.