– Да, да, да, да, да… Да!

Есть что-то в том, чтобы терять контроль. Эти беспомощность и паника, гребаная эмоциональная истерия захватывают, делая такой уязвимой, восприимчивой и готовой на все.

Но…

Нечаев останавливает.

– Блядь… Ага… Сек… Дай мне минуту… – давит сбитым сиплым тоном.

И я замираю. Тяжело дыша, открываю глаза. Дергаясь, будто непрерывно под током нахожусь, смотрю на него… И понимаю, что он выглядит примерно так же, как и я – лишенным чертовых опор. Даже далеких ориентиров нет. Это ощущается опасным.

Мой страх принимает облик монстра. Чьей смерти он жаждет? Непонятно!

– Сек… – вновь пропускает сквозь сжатые губы Егор и, перекинув руки мне на бедра, вздергивает меня в воздух. – Член дымит, – поясняет грубо, но с трогательной мукой.

– Подуть? – шучу беспечно.

Он стонет и еще жестче зубы стискивает.

– Не шевелись.

– Но я не могу! Я почти кончила! Ты садюга!

– Блядь, Ага, всего минуту! Во мне все кипит!

– Сейчас не могу! Мое сердце меня завалит! – тарахчу, ни в какую не желая идти на компромисс.

Подрываюсь и несусь вперед. Оставляя на литой груди Нечаева тягучие следы, дерзко двигаюсь до тех пор, пока не упираюсь коленями по обе стороны от его головы. Зависаю своей прекрасной сокровищницей конкретно над ртом.

Он не двигается.

Даже зрительный контакт не спешит разрывать. Глядя друг другу в глаза, мы что-то решаем.

Что же? Мм-м?

Егорыныч прихватывает мои бедра, жестко сжимает своими лапищами и резко лупит по одной из ягодиц. Я вскрикиваю и пошатываюсь. А он тем временем смотрит туда. Процессы, которые я вижу в его глазах – конкретная химия. Вселенная перед взрывом.

– На понт берешь? Думаешь, не залижу? – точит с вызовом. Мы снова устанавливаем зрительный контакт, и сейчас он максимально буйный. Но я пожимаю плечами, будто мне по фигу. – На изи, Немезида, – выжигает Нечаев по воздуху.

Он виноват! Он сам меня ко рту притягивает!

Я охаю и, дрогнув всем телом, ломаюсь. Еще какой-то булькающий звук выдаю, а за ним – тягучий стон, потому как Нечаев впивается в мякоть, шокируя мое тело сразу всем: реакциями, ощущениями, эмоциями, мыслями…

Я-я-я р-а-з-б-и-в-а-ю-с-ь…

Упираюсь ладонями ему в лоб, сажусь на рот, рвано дергаю бедрами взад-вперед… В горле першит и режет – только по этим ощущениям понимаю, что кричу.

Пространство летит, на хрен, кубарем… Это Егорыныч скидывает меня, кидая на спину. Жадно ловлю кислород, когда он жмет своими лапищами в разных точках тела. Даже давления на таз выносят меня из тела: на пике то ли рычу, то ли мычу. А он заставляет развести ноги шире, подтянуть их вверх и зафиксировать руками. Его собственная кисть находит мою шею, сдавливает… Воздуха снова нет. И тем не менее я собираю остатки, чтобы заорать, едва рот Нечаева присасывается, чтобы считать самые секретные данные.

Он вытаскивает из меня чисто биологически вид – ту животную часть, которую я не могу контролировать. Я не могу ее даже стыдиться. И уж точно неспособна остановить. У нее нет хозяина. Разве что сам Нечаев.

Он лижет меня… Блядь, как зверь.

Только я успеваю осознать это, подгрузить все связанные с этим процессом обновления и актуализировать протоколы, корневища моего клитора детонируют, выпуская во все стороны жгучие ракеты. Те хвостатыми вспышками просачиваются в мышцы, кровоток, другие нервные окончания. Удовольствие центрируется, нарастает, затем ширится и накрывает ковровой бомбардировкой. Фигачит по всему организму. Собирает все, что только можно сгрести. После эта энергия тащится тугими волнами назад, влетает в жемчужину, которую так настойчиво Нечаев полирует языком и, мать вашу, взрывается, вынося за пределы моего тела все нажитое, включая душу.

– МА-А-А-МА-А-А…

В следующий миг мою мокрую плоть остужает холодом пустоты, а потом орошает горячими, как воск, каплями. Утробный рык Егорыныча сталкивается с моим криком, и нас вышвыривает из этой точки уже вместе – стонами, надсадной одышкой и судорогами. В кромешное небытие.

Я с трудом шевелю пальцами, удерживая врученный мне крестик…

– Хочешь что-то? – спрашивает Егорыныч максимально небрежным, хамоватым тоном, когда до Одессы остается около пятидесяти километров.

Три с половиной часа молчал, положив на мои чувства свой большой и толстый, а теперь что? Думает, таким вот похуистическим образом получится со мной помириться? Не сожалеет ни о своей безответственности, ни о моих потраченных нервах, ни обо всех тех гадостях, которые мы друг другу в ночи наговорили? Естественно, ситуация еще больше меня вымораживает! Аж поджаренные психами мурашки проступают. Их видно везде, но лишь потому что я слабо прикрыта – в майке и в шортах. Никакими романтическими волнениями эта реакция не поддерживается. Исключительно злостью.

– Нет, – отзываюсь я холодно, не отрывая взгляда от мелькающих за окном полей.

Нечаев натужно втягивает воздух, медленно выдыхает и включает душного:

– Может, хватит дуться? Успеваем же. В Киеве мне мозги вынесла – ок. Дальше что? Весь день кипеть будешь? Демонстративное молчание, по необходимости общение сквозь зубы – таков твой план? Народ будет умиляться, ржать, шутить, а мы вдвоем с кислыми ебальниками засядем? При твоих и моих, тех друзьях, которые уже видели меня в твоем блоге? Считаешь, адекватно теперь? Я не пиздел, но некоторые уже догадываются, что мы в одной хате живем. Норм, если решат, что у нас нихуя не ладится?

У меня дергается гортань. Это происходит из-за того, что я усиленно держу лицо, а все, что ниже, упускаю. В выемку у ключицы проваливается давящий и терпкий, как недозрелая хурма, шар. Перекидывая напряжение, не придумываю ничего лучше, как впиться ногтями в кожу ладоней.

Естественно, нет. Не норм.

Я не хочу выкатывать сор из избы. Хочу, чтобы когда о нас точно узнают, наоборот, удивлялись, как все идеально. Чтобы наша пара воспринималась как эталон. Золотой стандарт всем на зависть! Мы ведь красивые, умные, влюбленные, страстные, зацикленные друг на друге… Почему же не получается сказка? Почему мы каждый божий день скандалим?

Не спецом так. Но поводы все время находятся.

И в этот раз…

Все началось еще вчера утром, когда Нечаев поставил перед фактом, что в Одессу мы поедем не вечером, а ближе к ночи, после его тренировки по хоккею. Ясен черт, я психанула. Мы ведь договаривались иначе. Я предупреждала, что в субботу в семь тридцать уже должна быть у стилиста… Он на это положил! Разругались в пух и прах. Снова перебили кучу посуды. Потом на тех же враждебных эмоциях устроили паровыпускающий междусобойчик. Достигли разрядки, но не помирились. Около полуночи, когда я металась, собирая какие-то вещи, еще продолжали грызться. Пока Нечаев не заявил, что все из-за месячных, которые, к слову, только-только пошли, дескать, с ними я совсем ненормальная. Опасная, чтоб его, для общества! Спросил еще с издевкой, какой у меня был день цикла на выпускном.

– Ну, так и бойся! – вскричала я. – Устрою шоу – поедите говна ложками! А дни моего цикла отныне будут под строжайшей секретностью, чтобы ты, скот, не знал, что и когда от меня ожидать!

Знаете, что случилось дальше? Он улыбнулся!

– Отлично. Пусть Усман оценит во всей красе.

Тут-то все и прояснилось: когда дело касалось Свята, Нечаев настолько меня ревновал, что готов был пропустить свадьбу брата. Причем самого любимого брата. Уж я-то в курсе! До сих пор браслет из того ремня, в котором Яна доставили в больницу, на запястье таскал.

– Думаешь, если я закачу концерт, его это оттолкнет?

– Думаю, тебя в принципе только я способен выдержать.

Мы оба улыбались, но в голосах и мимике сквозила агрессия. Глаза и вовсе жгли напалмом. В них читалось желание если не убить, то как минимум серьезно ранить.

– Пиздец, герой.

– Сам в шоке.

И ухмыльнулся жестче.