Прижав меня взглядом, в котором отлично читается не просто стеб, а сильно приподнятое настроение, Егор замирает у двери.

– Гениально. Так и сделай, малыш, – шепчу я сдавленно.

И, пропихнувшись мимо него, первой покидаю комнату.

Вроде ухожу от объекта влияния, но мысли о нем, о произошедшем не оставляют мой мозг. Закрывшись в ванной, скидываю халат и изучаю каждое пятнышко. Там, где еще не впиталось (а консистенция такая, что впитывается оно плохо), подцепляю пальцами, растираю и проверяю тягучесть. Поднеся к лицу, запечатываю запах.

«Это чисто научный интерес», – говорю себе, жарко краснея.

Должна же я понимать, с чем имею дело, раз теперь это часть моей жизни.

И тем не менее, тело потряхивает.

Кому-то все, что мы с Нечаевым делали, может показаться незначительным. А для меня что-то изменилось навсегда. Я другая. На новом уровне. Свыкаюсь с внутренними ощущениями и подстраиваю психику, но пока ведет. Нечто подобное проживала с приходом первой менструации. Мир стал шире, а я – сложнее. Спектр эмоций расширен. Он выкручен на максимум.

И чем дольше я кручу ситуацию, пока стою по душем, буквально проживая все заново, тем сильнее перегружается нервная система.

Я, конечно, и до этого была в курсе, что Егор помешан на мне. Есть же чувства во взгляде, которые не зафильтровать. Но этот его взрыв… Он, мать вашу, ошеломил. Я уже хочу увидеть его снова. Ближе, подробнее. При ярком свете. Полностью все.

– Ну что? – спрашиваю, возвращаясь в спальню.

Егор лежит поперек моей кровати. Не могу не залипнуть на нем, тогда как должна отругать и согнать.

– Порядок, – отзывается сипло, отрываясь от экрана телефона и внимательно рассматривая меня с головы до ног. – Храпит твой батя.

– Ну и отлично. А сейчас брысь. Я буду ложиться спать.

Нечаев поднимается и с хмурой миной покидает спальню.

Оставшись снова одна, я еще раз промокаю и растираю вымытые волосы полотенцем, а затем развешиваю его на балконе.

Часы показывают три двадцать шесть.

Но я все равно расчесываюсь и наношу уходовые средства. В постель забираюсь сразу после того, как надеваю шелковый слип. Кутаюсь и закрываю глаза. Только сон не идет. Подсознательно жду Егора. Впрочем, когда он появляется после душа, не успокаиваюсь.

– Спишь? – выдает шепотом.

Мышцы моего живота резко сокращаются и жутко напрягаются.

Молчу, но сердце уже разгоняется до предела, который напоминает ненавязчивое знакомство с панической атакой. Чего я боюсь? Боюсь ли? Да черт его знает! Просто в моем теле возникают несовместимые с жизнью узлы. Оно все сжимается, словно его выкручивают, и вовсе не мерно гудит. Нервы сплетает в какие-то канаты. В таком состоянии сложно сохранять неподвижность. Не то что спать.

Нечаев еще бродит туда-сюда… То покурить выходит, то еще что-то, тихо передвигаясь по спальне, делает. Позже ворочается, отрывисто вздыхает.

Я не выдерживаю.

Развернувшись, приподнимаюсь на локтях и, кусая губы, смотрю в рассеянный уличным светом полумрак. Егор тоже смотрит, принимая мой взгляд. Тишина затягивается не меньше, чем на минуту, пока не стихают первые искры соединения.

– Иди сюда, – зову я, в конце концов. Он удивляется, но реагирует быстро. Встает раньше, чем я начинаю пододвигаться. – Ложись.

Нечаев опять же, не задавая никаких вопросов, проскальзывает ко мне под одеяло и сразу же, прижимаясь всем телом, обнимает. На нем только боксеры, на мне эта несчастная сорочка – контакт кожи обширный. Он еще и лапами своими проходится – плечи, спина, ягодицы, бедра… Шпарит максимально.

У нас двоих сбивается дыхание. У меня лично темнеет в глазах.

А мы еще… Пользуясь близостью, зачем-то бросаемся целоваться. Будто иначе просто нельзя. Заученный рефлекс. Осознание того, что делаем, приходит позже, когда во рту становится горячо, тесно и вкусно. Когда припухают обоюдно замученные губы, процесс становится ломанным, но стопорится не сразу. Отрываемся из-за сбившегося напрочь дыхания.

– Ты любишь меня? – спрашиваю я, пытаясь замереть.

Но очаги воспаления, рассыпанные по всему телу, вынуждают чесать их о кожу Егора, наивно полагая, что это приведет не к возгоранию и еще большему распространению жара, а к облегчению.

Он берет лишний, крайне спешный вдох, но взгляд не отводит.

– Угу. Так ты кончила?

– Блин, Егор… Знаешь же…

– Ты про любовь тоже в курсе, – дает понять, что это важно.

Я перестраиваюсь и признаюсь:

– Да. У меня был оргазм.

– Класс, – выдыхает довольно, целуя меня в нос. – Давай завтра?

Я напрягаюсь, но все равно вздрагиваю.

– Что завтра? – уточняю задушенно.

– Мои придут.

Я дергаю подбородком и со вздохом переваливаюсь на спину. Егор, правда, почти сразу же возвращает меня обратно на бок.

Вашу мать…

Трение об его член сильно сбивает с мыслей.

И все же говорю:

– Не сейчас. Сейчас не до нас. Скоро свадьба Юнии, и родители…

– На которой ты будешь свидетельницей в паре с Усмановым, – цедит сквозь зубы, толкая меня лбом, чтобы прижаться плотнее.

Я усмехаюсь. Но без злости. Приятно просто, что он тоже ревнует.

– Все вопросы к Яну. Я его не выбирала. И вообще… Свят давно упал с первой строчки моего чарт-листа.

Это правда. Когда-то я бы с ума сошла от счастья быть с ним в паре на таком ответственном и, понятное дело, загульном мероприятии. Думала бы днем и ночью, что там может произойти, и как урвать побольше. Сейчас же мне все равно.

– Если вы, блядь, хотя бы один раз поцелуетесь… – выдыхает Егор. – Я там все разнесу, ясно? Похуй на твоих и на своих будет.

Я вскидываюсь и отстраняюсь, но в глаза ему смотрю молча. Его взгляд вкупе с отчетливо бойким стуком сердца, который я чувствую своей грудью, подтверждает, что никакой шутки в его словах нет.

– Я тебя услышала.

– Это типа: «Пошел на хуй»?

– Нет, Нечаев. Это типа я приняла к сведению.

– Ок. Поняли друг друга.

– Главное, чтобы ты помнил, что тебе тоже с другими нельзя.

– Я, блядь, помню, – заверяет чуточку жестче. И припечатывает: – Хочешь еще покучковаться?

– Что это значит? – уточняю, хоть и догадываюсь.

По телу сходу начинает курсировать ток.

– Сука, дурака повалять.

– Понятнее не стало, Егор.

– Блядь… – шепчет, испытывая затруднения. Но явно стараясь: – Ну, потискаться, наверное… Полапаться, и все такое… – тормозит, услышав мое хихиканье. – Прикидываешься, да, что не понимаешь? – догадывается.

Я в полный голос смеюсь.

Тесно. Липко. Адски жарко.

Сердце башляет далеко за пределами своей мощности, безжалостно сжигая за гребаную секунду существования суточный резерв сокращений. По препятствующей этому бешенству плоти, ясен хер, валит болью. Но все эти ощущения, как и их осознание, фоновые, тупо сопутствующие. Основной фокус на выданном природой наборе гениталий. Член я, не чуя ограничителей, загоняю в Немезиду. Всаживаю до зеро. Как ополоумевший черт сливает инвестиции в жадном расчете на самые жирные дивиденды, так и я махом, без остатка всего себя сдаю.

Е-е-ебать…

Это та-а-ак хорошо, что не стыдно слезу пустить. Так хорошо, что, на хрен, страшно.

Что дальше? Я как будто не в курсе, что делать. Будто первый раз. Будто не выдержу того, что следом рванет.

Твою мать…

По коже столько льет, что весь в каленом маслянистом расплаве. Нас заливает. Варит.

Тело Немезиды сопротивляется. Но я тяну из нее не только часть себя, но и те самые проценты. Люто приумножаю и снова вкладываю. Раз за разом, не притормаживая. Пока не накатываю плотный и дико скользкий, но вполне стабильный ход.

То, что обычно крутит внизу живота, сейчас кидает жгучими метастазами аж на грудь, лижет языками плечи и стегает, будто кнутом, по спине. По бедрам, сука, прям до колен, режет судорогами. В паху так вообще фигачат такие амперы, словно член – напрочь лишенный защиты оголенный провод.