– Зато бухаешь, – отвешивает гад. Встает и снова зовет: – Пойдем, говорю. Пора закусывать.

По интонации звучит чуть грубее. Но смотрит так, что кажется, сожрать намеревается меня.

– Пюре или булгур? – спрашиваю, уткнувшись взглядом в холодильник.

Стараюсь звучать резко, даже грубо, хоть и приходится сохранять относительную тишину. Я, блядь, понятия не имею, зачем я вообще его обхаживаю! Он такого внимания недостоин! И вообще… Должен думать, что я ничуточки, ни на грамм, черт бы его побрал, не оттаяла.

– Мм… Пюре, верняк, – мычит Егор и зачем-то встает рядом, задевая грудью мое плечо.

Наша кожа в курсе, что делать. На первом же контакте шарашит током. Аж волоски вздыбливаются! С треском вибрируя, принимают сформированную энергию и передают глубже. Туда, где без того люто пульсирует.

Я вздрагиваю и с шипением отстраняюсь. По мускулистому, безбожно великолепному телу Нечаева тоже вполне заметная дрожь бежит. Местами на смуглой коже даже красноватые пятнышки проступают.

И тем не менее он ухмыляется.

– Что смешного?! – гаркаю, словно взбесившаяся хабалка, сторонясь его, как прокаженного.

– Нравится, как ты дымишь, – хрипит этот мужлан, на изи уничтожая звуками своего проклятого голоса еще сотню моих нервов.

Я закатываю глаза. Он же тупо залипает на моем лице. В основном, на губах, конечно. Не знаю, как именно они выглядят сейчас, но есть ощущение, что я снимаюсь в порно, а он это порно смотрит, чтобы… Делаю вдох, чтобы переключить внимание Егора ниже. Когда моя грудь приподнимается и показывается в кружевном вырезе топа до ареол, его скулы становятся бордовыми, а в глазах вспыхивает безумие.

Твою ж мать…

У самой живот скручивает до боли. С трудом терплю, дожидаясь, когда кровь дойдет до прелестных Нечаевских ушей и, задействуя придыхание, невинно интересуюсь:

– К пюре котлеты рыбные или обычные?

– Без разницы, – цедит сердито.

Допер же, что снова вхолостую дразню.

Почти вся правая сторона печет – слишком близко к источнику гребаного тестостерона стою. Но я вновь вскидываю взгляд, лукаво смотрю этой мрачной глыбе в лицо и ехидно улыбаюсь.

– Греть будешь сам, – ставлю перед фактом, прежде чем взять нужные контейнеры. Захлопываю холодильник и направляюсь к столу. Вроде у обоих порядок с координацией, однако, чтобы безопасно разминуться, приходится потоптаться и совершить несколько нелепых и совершенно лишних движений. Из-за этого злюсь – на себя и на Нечаева. Уже у стола суховато добавляю: – Микроволновкой не пользоваться.

– Почему это не пользоваться? – сипло бубнит над моей головой.

Я, черт возьми, не знаю, как его выдерживать. Прикол, что ли, регулярно доводить меня до исступления? Еще немного, и я просто взорвусь!

Пихнув через кухонное полотенце в грудь, заставляю отойти.

Хорошо, хоть штаны перед выходом из спальни надел. Впрочем, о чем я? Это что-то меняет? Член Егорыныча, один хер, палится, как украденная в магазине палка сервелата. Я не люблю колбасу, но бугрище беспощадно примагничивает взгляд, словно я охрана, которой положено обыскать этого бычка.

Ох, как бы хотелось дать ход рукам…

Так, стоп! О чем я вообще? Куда меня, черт возьми, несет?!

Боже…

– Потому что она слишком громко пищит, – поясняю, сильно надеясь на то, что не краснее Егора сейчас. – Разбудим родителей, до утра с их разговорчиками не разгребемся.

– Лады.

Выдвигаю ящик, чтобы он взял сковородку, и он хватает самую большую. Я помалкиваю. Просто наблюдаю, пока он не уточняет:

– Я могу всю эту картошку съесть?

Расширяю глаза в удивлении. До хрена же! Но киваю.

– Да. Можешь, – говорю отрывисто. – Тебе мама ничего не скажет.

Нечаев странно подергивает губами и важно рисует бровями какие-то угрюмые волны. Зная его, предполагаю, что сдерживает улыбку. Интересно, конечно, чем она вызвана, но не расспрашиваю. Молча смотрю, как он включает газ, ставит на конфорку сковороду и вываливает в нее сначала содержимое одного контейнера, затем второго – с котлетами, подливает водички и осторожно разбивает лопаткой пюре, давая жидкости распределиться по всей площади.

Вскоре кухню заполняют запахи, на которые мой желудок неумолимо отзывается, подавая примитивные сигналы sos. У Егора, разумеется, аппетит тоже разгуливается. Направляя в мою сторону взгляд, с определенным возбуждением интересуется:

– А компот есть?

– Есть. У мамы всегда есть.

Достаю из холодильника не только графин, но и контейнеры с салатами. Нечаев сырые овощи не жалует, а значит, внутри меня начинаются торги: покушать, не покушать.

«Нет, я не буду», – говорю себе уверенно, оставляя все на столешнице ближе к Нечаеву.

Он хлещет компот прямо из графина. Не видит папа… А мне что? Я не возражаю.

– Кстати, твоя мама писала днем, – роняю, вроде как, между прочим. – Интересовалась, когда ты появишься дома.

– Че? Зачем тебе? – хмурится. – Я постоянно на связи… – как будто размышляет. – Да мы говорили сегодня раза три!

– Думаю, она переживает, что ты доставляешь нам неудобства.

Он тут же цепляется, врезаясь при этом взглядом:

– А я доставляю?

Пожимаю плечами.

– Походу, мама с папой решили, что это своего рода обмен. В традициях Нечаевых. Забрали дочь – отдали сына. Наверное, неудобно тебя реально выгнать. Может, жалко. Все-таки они педагоги. Любят малышню. Чужих детей, как говорится, не бывает.

– Ха-ха, – отзывается резко и, конечно же, без смеха, орудуя лопаткой в сковороде и сводя меня с ума. Едой и своим чертовым телом. Комбо. После алкоголя особенно тяжело. – Малышню, блядь… Очень остроумно, Филатова.

– Я знаю. Ты фанат моих шуток.

– Я, блядь, вечный фанат.

– Говорю же.

– Был бы способ временно отключать некоторые твои функции…

– Чего?.. – обижаюсь, потому что от него заявление о каких-то недостатках в себе никогда не потерплю. Должен любить меня полностью! – Слушай, короче, давай как-то быстрее, – подгоняя, я фыркаю. – Мне завтра в офис, помнишь?

– Помню, – отбивает Нечаев, в очередной раз распанахивая меня взглядом откровенного недовольства.

– Слушай, ты достал, ясно? – бросаю уже разъяренно, хотя, ясное дело, ссориться здесь и сейчас не намерена. – Когда я в кадре или на подиуме, тебя корежит, мол, разглядывают все кому не лень! Про твои загоны насчет домогательств, насилия и прочей херни сейчас промолчу! Но, блин… Что не так с офисом?! Это обычная работа!

– А ты, блядь, типа не понимаешь? – рычит столь же тихо. Из-за сдерживаемого в рамках шепота бешенства местами аж задыхается и переходит на чрезвычайно глухие ноты. – Тебя в этом офисе точно так же, как и на сцене, глазами жрут. Как ни зайду – в приемной два-три мудака. Сука, прям аншлаг. Только, блядь, не к Яну все рвутся. Тупо с тобой пиздят.

– Ха! – бахаю я, сама не понимая, что в этот звук включаю: радость из-за того, что он так ревнует, или раздражение. Наверное, все вместе. Бомбит же! – Я красивая. А еще умная… Сам говорил! Конечно, людям интересно со мной… Приятно… – улыбаюсь, почти наслаждаясь ситуацией. Глаза Егорыныча, хоть и черные, напоминают хирургический лазер. Не просто жгут… Вспарывают. Если не тело, то душу точно. – На любой работе так будет. Да вообще везде! Я пользуюсь спросом! Я всегда востребована! Готовься, короче, ненаблядный! Офис отпадет – начнется учеба… Меня всегда будут хотеть толпами!

Он хватает меня за локоть, чтобы резко подтянуть к себе. Сталкиваемся сначала носами, а после дыханием… Боже мой, оно реально как пар! Но проблема все же не в нем, а в сумасшедшей энергии, которая клубится вокруг, молниеносно затягивая нас в вихрь.

– Пустил. Сейчас же, – приказываю ледяным тоном, желая лишь одного – напомнить себе и ему, что на контакт у нас нет разрешения.

Нечаев какое-то время играет желваками, но по итогу разжимает пальцы и отступает.