Сокрушался и раньше, что запечатлен на проклятой А.Г.Н.И.И чересчур мощно. Но только после перехода на уровень выше допер, насколько охуительно фатально все может быть.

Филатова довела меня до состояния лютого возбуждения, требующего разрядки по сто раз на дню. До боли в хоботе, отеков и синяков на нем. До полной, сука, зацикленности.

Руки стер – это, знаете ли, тоже не гипербола. Такое реально. Стер руки, член и слой какой-либо адекватности со своего, мать вашу, тотально ограниченного мозга.

Знал тело Немезиды в подробностях, за исключением пары, несомненно, важных пробелов. Ясен черт, это не давало мне существовать нормально.

За столом трещали про формулы, стихи, и как сложно все это было учить. В целом согласен, непросто. Откуда только резерв той памяти, что взяла в архив Немезиду? Там ведь стопудово тысячи файлов с мельчайшими деталями всех участков. Мозгу похрен, сколько все это весит. Он существует, чтобы пушить непрерывными командами половую систему, требуя производить повышенное количество ДНК-содержащих сперматозоидов, будто размножение путем совокупления – наша единственная возможность выжить.

Ебаный, ебаный ад.

М.А.Г.И.Я.

Когда имею рот А.Г.Н.И.И., в башке нещадно рвет залпами. Да по всему телу, чего таить, высаживает. А она еще седлает мою ногу, присасываясь к бедру той частью себя, которая меня, не скрою, интересует сильнее всего, и одновременно с этим натирает коленом мой многострадальный, но до хуя жаждущий член.

Немезида называет его ядерным потенциалом или более лампово, в минуты слабости, кабачком, но сейчас, видит Создатель, он включается, как меч джедая. Воет, мать вашу, сиренами и куда более телесные сигналы подает, изо всех потуг предупреждая, что подобные манипуляции, несмотря на измочаленное дрочкой состояние, чреваты не просто воспламенением реактора, а самым настоящим взрывом.

Радиоактивный атом быстро расходится. Под видом гормонов накачивает сначала по гланды, а потом – тупо по крышечку, чтобы беспрепятственно кидать оттуда по чувствительным точкам разрядами, дробить их различными реакциями, вызывать спазмы и судороги, замыкание нервов и выжигающие плоть вспышки.

Е-е-ба…

Я пытаюсь вспомнить, что такое инсульт. Может ли он случиться со мной, если напор крови порвет член? Или это сугубо внутреннее? Что хуже: разрыв члена или необратимые повреждения головного мозга?

Но анализировать, а уж, тем более, опасаться чего-то не получается.

На определенных фазах меня лишь плотнее примагничивает к Агнии – ртом и остальными, сука, частями. Сжимаю ее так, что слышу хруст.

Лишь бы не ткани… То есть, кости – тоже не вариант…

Блядь…

А Филатова еще и бомбит:

– Трогай меня… Трогай своими лапами…

По факту приказывает. Только мне похуй.

Понятия не имею, во что конкретно она меня втягивает, но так хочу ею владеть – абсолютно все побоку.

С трескучей влагой размазывая одуряюще богатый прущей меня запрещенкой рот лукавой, нахожу теми самими лапами задницу, с которой давно сбита под поясницу юбка. Заставляя ее мычать, хорошенько мну. А после, прихватив крепче, толкаю всю Агу по своей ноге, как токоприемник троллейбуса по проводам. В выданных в связи с этим реакциях она беспощаднее, чем когда-либо. Кроет же так, что все поле звенит, пока шьет косыми по телу.

– Ы-ы-ыгорыныч… – топит она с растяжкой.

И вдруг… Все обрывается.

Оттолкнувшись от меня, Немезида, изящно поправляя на лету юбку, соскакивает задницей, которую я только-только массировал, на свою половину сиденья. Приглаживает волосы, утирает рот, прочищает горло и, поймав ступней песчаную поверхность, как ни в чем не бывало раскачивает долбаные качели.

Я, блядь, кочевряжусь на остатках неподавляемой тяги и тупо всей плотью шизею, но заставляю себя крутить, так сказать, барабан, помогая ей шатать этот долбаный шатер.

Что там дальше?

Один, два, три…

– И? Что сказал Роман Константинович? Боже, он, должно быть, потрясен, что ты не едешь в Канаду! Бедный! Я прям волнуюсь! Как принял, а??? Ну что ты молчишь?!

Потому что смотрю на нее и пытаюсь понять, что это, мать вашу, было?!

– Ты гасишь без пауз. Мне куда свое вставлять? – давлю с трудом, все еще не врубаясь, в какой реальности после крайнего отлета мы, блядь, «проснулись».

Она гонит? Она все-таки гонит?

Че за хрень?! Ради чего???

– Ну вот сейчас и вставь, Егор! Вставь! Только не отчитывай меня, ок?! Отвечай!

– Для начала притуши тон. От тебя пухнет голова.

– Не указывай мне! Болезный!

– Блядь… Вот че ты за чума? Фром Сучландия. Общаться с тобой в реале – вообще не в масть, – информирую, поднимаясь.

– В смысле? – лупит с возмущением, следом вскакивая.

– Поймешь – пиши, – припечатываю. – Знаешь меня. Разжевывать базу не буду.

И на растрепе, без конца порываясь вернуться, заставляю себя, на хрен, валить.

Что ей, мать вашу, надо? Она угорает? Как можно так косить? Блядь, зачем?

Шагов пять, и Филатова снова, сука, поражает в самое сердце, догоняя.

– Егор… Егор?.. Егор!.. Ну подожди ты, пожалуйста… Да, ты прав! Прав! Я некрасиво себя повела! Это все нервы! Егор!

[1] Фулл-хаус – сильная покерная комбинация, состоящая из трех карт одного номинала и двух карт другого номинала.

С учетом уровня привязки и всего, чем Филатова последние дни прикармливала, я, честно признаться, прежде всего от самого себя в ахуе – смог ведь уйти на первых же намеках на фальшь. На первых же признаках заступа за границу допустимого. На первых же симптомах задетого, ебись оно все в рот, достоинства.

А может, меня погнал банальный, чтоб его, страх?

Ведет же рядом с ней до потери принципов, ориентиров, той самой чести.

Мать вашу.

Себя. До потери себя.

Неспособность контролировать ситуацию так или иначе вызывает то глубинное беспокойство, которое держит весь процесс на психоактивном треморе, и которое крайне быстро через мощный взрыв переходит во что-то большее, стоит мне лишь поймать в поведении Аги какие-то непонятки.

Она же Филатова.

Играет. Стопудово играет.

Не дебил. Знаю ее.

Есть какая-то цель.

Столько могли бы попробовать вместе…

Ты выбирал для первого раза…

Я обозначила тройку на будущее…

Нагруженные желанными смыслами фразы держат, сука, как якоря. Но я, блядь, иду. И дошел бы, если бы не наше, но все же Величество не рванула вслед. Именно то, что лукавая, отбросив гордыню, которой, к слову, из-за ее размеров стоило бы присвоить отдельное имя и выписать паспорт, бежит за мной – окончательно всю систему кладет.

Останавливаюсь, позволяя себя догнать.

Насыщенная гормонами кровь бросает бурные потоки мне в голову и застывает в ушах, давая понять, что только там существуют барьеры, которые она пока не может, но будет пытаться сломить. А вот сердце уже от души надрывается, в стенаниях разваливая свой уютный курятник. Ему-то заряженного химией кипятка явно не хватает. У него от этой ширки вполне очевидная ломка.

А.Г.Н.И.Я. обходит меня, чтобы встать фейс ту фейс.

В боксе перед поединком есть такой ритуал – битва взглядов. Между нами разворачивается нечто подобное. Будущего серийника по мужским сердцам феерически кроет злобой. Ее она в меня, вместе с тридцатью тремя обещаниями жестокой расправы, и вливает. Склоняя голову набок, с холодным прищуром принимаю.

Этот ебучий холод т а к о й, блядь, натужный, что даже смешно.

Ведь в реальности все недюжинные силы уходят на то, чтобы: а) не замечать красоты Немезиды; б) игнорировать оставленное ею на моем бедре мокрое пятно; в) игнорировать кляксу в собственных кальсонах; и г, сука) тормозить ментальную раскрутку последних и чуть более ранних событий.

– Как ты смеешь бросать меня? Как можешь?! Вот так просто??? После всего??? – гасит с обидой и прошивающей ее, а рикошетами и меня, яростью. – Ущемился, и все? Можно уходить? А ты не думал, что я ради тебя стараюсь? М? Не думал? Конечно! Ты же ради меня на поступки не готов! И полшага навстречу не сделаешь! Одна ошибка, и ты все обнуляешь! Плевать тебе на мои чувства! И чему я удивляюсь? Ничего нового! Печешься только о себе и своих принципах! Понимаю! Но от этого не меньше ранит!