Мы с Яном смотрим на нее и смеемся, хотя в этом, конечно, нет ничего заговорщического. Я действительно ни на один вопрос, касающийся личной жизни Ю, не ответила.

– Как видишь, ничего не получилось, хотя я очень грамотно, издалека заходил.

– Ух, Нечаевы! – рычу больше с восхищением, чем со злостью. – Вы, может, и с откатанного до совершенства станка сходите, но мы, Филатовы, тоже не пальцем деланные!

И снова смеюсь.

– До сих пор удивляюсь, – поддерживает Ян. – Николаич, Валерия Ивановна… Такая невъебенная строгость. И дети не из воздуха? – тянет многозначительно, со специфическим юмором Нечаевых, который чаще всего идет на серьезе. – Я бы быстрее поверил в то, что вас двоих подкинули, чем в то, что они вас естественным путем сделали.

– Ян! – снова возмущается Ю. Губы при этом подрагивают, но позволить себе смеяться она не может. – Что за шутки?!

Я же от души хохочу.

– Самым естественным, Ян Романыч. Пару лет назад я кое-что видела, зайдя к ним в не самый подходящий момент… И, судя по некоторым деталям, тот случай был не единственным. Опыт есть. Не хуже педагогического.

– Ага! И ты туда же! Ужас! – ругается сестра. На что я невинно пожимаю плечами. – Кошмар!.. Я выключаюсь!

Зато Ян гогочет от души. Обнимает ее, чтобы успокоить.

– Я не считаю секс чем-то ужасным, – вкидываю чуть погодя.

Юния краснеет, но подхватывает:

– Я тоже. Но не в контексте родителей.

– Ой, ну а че такого? – выдыхаю я. – Хорошо, что у них спустя столько времени есть друг к другу какие-то чувства. Это вообще нормально. Я только за, если мои предки счастливы и живут полную жизнь.

– Я тоже, – повторяется Ю. – Но можем мы, пожалуйста, об этом не говорить?

Мы с Яном смеемся и переключаемся на рабочее.

– По Японии, кстати, снова шевеление, – говорю я. – Главный офис запросил уточнение. Осторожно так, типа тактично, выразили сомнения, дескать, слишком «красивые» цифры без итальянской прокладки.

– Кому поручила ответить?

– Ну, так как Юнии нет, то частично Римме Константиновне, частично Лукреции Петровне, потому как их еще беспокоило, не будут ли сорваны сроки поставок.

– Молодец. Все правильно.

– Ну и от себя я в конце письма добавила – в тоне европейской тактичности, конечно же! – что дураков тут нет, мы прекрасно понимаем, что делаем, и только рады делиться своим опытом с другими. Лукреция Петровна одобрила. Сказала, что с японцами не каждый найдет общий язык ввиду различий в менталитете, а нам вот удалось, и это заслуга, которую нужно почаще подчеркивать. Вы зайдите там к ним, объясните на пальцах… – осекаюсь, замечая улыбку Яна. – Что?

– Ничего. Все отлично. Обязательно зайдем, – заверяет ровно. И тут же интересуется: – Ты точно решила с физико-технологическим? Может, все-таки по нашим стопам в экономический?

– Нет уж. На долгой дистанции я бы у вас заскучала. К тому же, задроты, коих среди экономистов полно, порой так и бесят, а корпоративная этика запрещает давать в нос… Лучше пойду туда, где всегда можно что-то взорвать.

Ян с Юнией смеются.

– В этом вся ты, – отмечает сестра с нежностью, которой у нее всегда полно.

– Тоже тебя люблю, – выдаю я. И прощаюсь: – Ладно, все… А то тут один задрот уже дважды заглянул.

– Ага… – последнее, что я слышу, прежде чем отключиться, наполнено осуждением.

Я пропускаю смешок и кричу:

– Вы что-то хотели, Игорь Владимирович? Я свободна! Заходите!

Даже если он и слышал про «задротов», так и в чем я не права? По возрасту под тридцатник – чай, не пацан. А он ходит, мнется, как будто ему в трусы песка насыпали. Сам не знает, чего хочет. Мычит что-то абстрактное. Выуживай по слову, будто мне заняться больше нечем. И вообще, пусть радуется, что я в курсе, как его зовут! Столько таких ходит! Мегамозг нужен, чтобы всех запомнить. К счастью, я обладательница именно такого.

Юрист в мгновение ока появляется из-за угла, словно все это время там тупо стоял. Весь красный. По движениям еще более нелепый, чем всегда.

– Я… Это… – блеет, не сводя с меня воспаленного взгляда. А потом на полном дыхании с какими-то дешевыми страстями как заорет: – Агния Алексеевна!

Прям вопль отчаяния…

И молчит.

– Интригуете, – бормочу, не скрывая тоскливого раздражения.

– Я хотел уточнить…

– Уточняйте.

– Эм-м… – пыхтит, вынимая из нагрудного кармана шелковый платок, чтобы использовать как обычный, промокая со лба пот. – Я просто пытаюсь спросить! – снова горланит, будто кто-то препятствует.

Закатываю глаза и, призвав все свое терпение, выдыхаю:

– Спрашивайте.

– Я-я… Я правильно понимаю, что вы приходитесь Яну Романовичу родственницей? – чеканит, размахивая в воздухе пальцем.

Я откидываюсь на спинку кресла, бросаю в рот две подушечки жвачки и, пронизывая мужчину взглядом, сухо отражаю:

– Это имеет какое-то отношение к работе?

– Вовсе нет! – вскидывается юрист. – Вы не подумайте, что я… что… мм-м… Конечно, нет! Я ничего! Никогда!

– Занятно. Но ни черта не понятно. Может, вам легче будет прояснить этот вопрос с Яном Романовичем? Могу записать вас на восьмое сентября.

В глазах Игоря Владимировича проносится страх.

– Нет, зачем же? Что вы, что вы… Человек без меня будет нагружен работой!

Он затыкается, громко щелкая челюстями, когда в приемную входит Егор. Дальше я не слежу, потому как сама с гребаной гиперфиксацией фокусируюсь на человеке, который из раза в раз нарушает мой личный закон сохранения концентрации. С первых секунд между нами такие разряды летают – чудо, что Игоря Владимировича не убивает. А может, и убивает. Как-то же он испаряется… От тока? Или от радиации? Кому не пофиг?!

Егор обходит стойку и, нависая сзади, пригружает своими тяжелыми лапами мои плечи. Я не могу ничего поделать с собой! Перед мысленным взором моментально начинают мельтешить картинки прошлой ночи.

– Очередной фанатик? – глухо цедит сквозь зубы.

– Угу. Самый тяжелый случай, – усмехаюсь, не скрывая охватывающей тело дрожи. – Походу, я поторопилась, сообщая главному офису, что здесь нет дураков.

– Бьюсь об заклад, у этого сморчка все трусы в медузах.

Я хмыкаю. Довольно и совсем без стыда.

– К счастью, Нечаев, меня интересует только содержимое твоих трусов.

– Сними трусы.

Этот пошлый и одновременно ласковый шепот проносится по моей шее пламенем. Как всегда, в моменты страсти голос Егора меняет плотность – становится внушительнее, гуще… В нем проявляется физический жар: не просто пар, а именно микрочастицы тлеющего угля из котла.

Нечаев медленно, даже как-то заторможенно целует под ухом. Проходится губами по коже ниже. С мягким урчанием нежусь, не переставая скользить пальцами между припухших и влажных лепестков изнывающей от возбуждения плоти.

Мне мои трусы не мешают. Напротив, плотная ткань, производя давление на руку, усиливает нажим. Они служат препятствием только для Егора, потому что он хочет видеть меня полностью. Хочет тереться своим раскаленным и до странного бархатным членом не только о мое бедро, но и о мою вульву.

Поворачиваю голову, чтобы инициировать зрительный контакт. Веки Нечаева тяжелые и ленивые, глаза мутные от сексуального дурмана. Он выглядит пьяным, хотя, конечно, не пил.

Вторник. Семь утра. Какой алкоголь?

Да он в принципе давно не употреблял психоактивных веществ[1]. Ничего, кроме меня.

– Блядь… Сними все, ну же…

Наши губы цепляются, множат жар, соединяются в сладком, но коротком поцелуе. Долго целоваться мы не можем. Не хватает дыхания. В груди ведь разгоняется буря. Да и… У глаз есть потребность наблюдать за действиями друг друга. В том и смысл общей мастурбации.

– Твою мать, Филатова… Разденься ты полностью, умоляю, блядь…

Глядя на то, как Егор обхватывает своей крупной кистью свой же исполинский член и водит по стволу вверх-вниз, я жадно кусаю губы и сама ускоряюсь.