«Ты ему не нужна!» – орет в наушниках.

Я плачу все громче. Размазывая соль по щекам, скулю и скриплю зубами.

– Это несправедливо… Несправедливо…

Я ведь могла бы захомутать любого! Почему с этим-то не получается?! Просто какой-то заговор! Сбой! Мне в личку без конца строчат какие-то придурки! Придурки, которые мне ни черта не интересны! А этот все молчит!

Без четверти четыре вокруг его аватара появляется синяя обводка.

Новая сторис.

Поймав дичайшую аритмию, рвусь, чтобы открыть, хоть и понимаю, что он это увидит.

«Нет! Нет! Нельзя!» – ругаю себя.

И все равно ослушиваюсь.

Темный салон, янтарно-красная подсветка приборной панели, уходящая к последним отметкам спидометра стрелка, лежащая на руле рука, браслеты… Тот самый ремень, который с ним всегда. И еще один – плетеный, с крупной латунной бусиной в виде шестиугольного щита с узором под драконью чешую. Мой подарок на восемнадцатилетие. Подарок, который он тогда выбросил.

Так-то.

Сердце спотыкается, едва вижу эту картинку. Ему приходится очень-очень туго. Ведь оно на разгоне. Вся моя кровь, его трудами, сначала резко приливает к тазу, а после, натворив там немыслимое, так же стремительно ударяет в голову.

Чтобы разобрать слова играющей в салоне музыки, приходится заново сторис грузить. В ней какой-то рэпер зло и, конечно же, с матами, весьма натурально задыхаясь, читает о ломке после разрыва, невозможности забыть прошлое и неспособности дальше жить.

Хули писать теперь? Все ты знаешь сама,

Нет, не тебя – себя потерял.

Ты говорила, говорила, и была права,

Да давно я сгорел, просто не признавал.

Я дотла, блядь.

Я пропал.

В первые секунды после прослушивания меня физически так зажимает, что кажется, будто неотвратимо скукоживаюсь до размеров букашки. После паузы столь же мучительно заново расту. И вот тогда моему вымахавшему организму не хватает кислорода, крови, мощности. Сердце, отвоевав какие-то миллилитры, как дилетант, давится, захлебывается и резко нагружается хмельными единицами гормонов. До извержения. До комы. До прямой линии пульса.

Кожа пятнами идет. Слава Богу, не трупными. Просто красными.

Он все же любит меня? Любит??? Давно сгорел – это же о любви?! Боже мой! Боже мой! Если это правда, я умру! А если нет? Если нет, тоже умру! Го-о-о-осподи!!! Себя потерял – значит, очень плохо! Так же, как и мне! И что делать теперь? Он ведь не напишет сам. Нет, ни за что не напишет.

Не успеваю воспрять духом, как меня снова закапывает.

Так до утра и катаюсь. От счастья к отчаянию. И обратно.

Нечаев все это время остается в сети.

Около пяти тридцати публикует вторую сторис. На этот раз полноценное видео. Без музыкального сопровождения. Точнее, оно есть – тот самый трек, но звучит приглушенно, потому что сам Егор находится за пределами машины. Сидит на деревянных ступенях – в кадре видны его ноги и выдыхаемый им дым. На последних секундах появляется рука с зажатой между пальцами сигаретой, те же браслеты. Он хрипловато смеется и гладит подбежавшего пса. После чего фокус уходит вверх, показывая верхушки хвойных деревьев.

Напрягая мозги, я вспоминаю, что у Нечаевых есть охотничий домик в лесу. Ян возил туда Юнию, чтобы лишить ее там девственности. Ну, может, не прям специально. Но вся наша семья уверена, что именно специально. Бабушка аж инфаркт схватила, не смогла пережить эту ночь.

Вот бы мне туда… К нему…

Переполнившись эмоциями и всеми возможными побочными эффектами от них, на стойких бодряках делаю зарядку, принимаю душ, выполняю весь комплекс уходовых процедур, эффектно укладываю волосы, старательно навожу макияж и красиво одеваюсь.

Порывшись в святая святых, извлекаю на свет божий припрятанную когда-то подвеску – тот самый кулон в виде сердечка, который Нечаев швырнул мне на выпускном. Цепляю на шею, стреляю у зеркала расчетливое селфи, подбираю музыку для алаверды и публикую в сторис.

Если бы небо вдруг обнажило истину,

Ты бы узнал: я к тебе, я тобой, за тебя.

Без причин, без «нельзя» – хоть сейчас.

В огонь и в воду. До конца[1].

Вот он, наш ответ Чемберлену!

И Нечаев реагирует. Ну то есть… Сердечко, ясное дело, не ставит. Но просматривает. Вообще-то, его имя одним из первых высвечивается.

Увидев это, задыхаюсь от волнения. А после визжу от радости и подпрыгиваю до потолка.

Пока в дверном проеме не вырисовывается папа.

– Чего орешь? КПИ вывесил списки?

Я фыркаю.

– Зачем мне их списки? Я и так знаю, что поступила. Это как бы без вариантов, – высекаю раздраженно. Поправив одежду, хватаю сумку и спрашиваю: – На работу меня подкинешь?

Папа отворачивается.

– Давай сама. Я подвожу Юнию, – выдает, удаляясь.

– А Юния в курсе? Она терпеть не может, когда ты ее подвозишь! Следопыт! – горланю обиженно. – Эй! Пап?! Ну куда ты?! Я что, не дочь?!

– Порадуй-ка, дочь, сегодня своим присутствием бренный народ городских маршруток, – отмахивается, так и не удосужившись обернуться. – Зубы только никому не выбей.

– Черте что! – взрываюсь, вылетая из комнаты.

– Бутерброды возьми, – пытается перехватить выплывающая из кухни мама.

Но я проношусь как ракета. Запрыгиваю в босоножки и, продолжая сердито ругаться, покидаю квартиру.

Только ближе к остановке успокаиваюсь. Вспомнив о Нечаеве, начинаю улыбаться.

И не зря.

Он снова на моей работе появляется. Пусть не подходит, но сидит же. На жаре. Весь день.

Я сама смотреть на него не могу. Мое сумасшедшее сердце колотится с той дурной силой, которая говорит уже не просто о намерении убить меня, а о стремлении разнести все вокруг.

«Да давно я сгорел, просто не признавал…»

Строчки того самого трека крутятся в моей голове, и тело та-а-ак пылает… Виола то и дело подбегает, чтобы поправлять макияж.

– Ты не заболела? Вся горишь. Вдруг тепловой удар!

– В порядке все. Чувствую себя отлично, – заверяю я.

Сразу после сессии Нечаев исчезает. Знаю, почему. Гордый же.

А вот у меня терпения все меньше...

Проверяя телефон после душа в вагончике, вижу у Егора новую сторис – селфи в гараже. Под тот же трек.

«Я дотла, блядь… Я пропал…»

Содрогаясь, вспоминаю другие слова.

«Отдай ему победу…»

И, заручившись поддержкой Юнии, еду к нему.

Если приедем вдвоем с сестрой, это ведь не будет выглядеть как полная капитуляция? Но шаг серьезный. Должен сдвинуть нас с мертвой точки. Обязан.

[1] Здесь: не цитаты, все строки придуманы для настоящего текста.

Всю дорогу я сомневаюсь. Да, переступать через гордость – задача с высоким коэффициентом сопротивления. В угоду кому бы то ни было другому я бы не справилась. Исключительно ради Нечаева удается себя пересилить.

Только вот то, как он встречает – рушит все иллюзии, которые я успела нагромоздить. Но это потом. Не сразу. Изначально я, оказавшись перед лицом своего непобедимого врага, с чистейшим восторгом фиксирую по всему телу вспышки самых ошеломительных ощущений. Сетка по ключице, плечам, груди, спине, обеим сторонам паха, в коленях – молниеносно оживают старые электронные цепи. Область солнечного сплетения и вовсе пробивает насквозь, оставляя там лишь жгучую сосущую дыру.

Я улыбаюсь. Не могу иначе. Меня же захлестывает, чуть не сносит.

Егорыныч мог бы наорать, полыхнуть мне в лицо огнем… Я бы выдохнула: «Еще».

В его глазах уже устрашающе мощно шваркает. Следующей секунды достаточно, чтобы понять, что ему на поднятых эмоциях становится одуряюще тесно в своем охренительно немаленьком теле. Вздымается на вдохе, который говорит о мобилизации стойкости, вся масса.

«Я дотла, блядь. Я пропал».

Эти строки текут от Нечаева ко мне незримыми волнами.