Плюм, вжух, пш-ш-ш… Мое сердце, словно доступная ему одному клавиша, подгорая контактами, покорно проваливается, создает нужные звуки и пускает их далее – по венам и нервам… На надрыве позволяет исполнить весь трек.

Я, мать вашу, про застывшую рядом сестру забываю.

Пока сам Егор не обнуляет произведенный эффект.

– Оу-у-у-у, хайса, – выдает с остатками какой-никакой эйфории, посеченной, впрочем, его личным потрясением. Сглатывает так, что я едва ли не воочию вижу, как проталкивается по его гортани и далее по пищеводу созревший ранее узел напряжения. Размыкая губы, он беззвучно хапает воздух. И махом все портит: – И гудбай, на хуй.

Нет, это не пламя ярости. Этот резкий холодный удар произведен прямо по сердцу. А учитывая, что оно подключено к целой системе, то раскалывается сразу все. Ума не приложу, как мне удается выстоять. Еще и без заминки. Отбиваясь, я в буквальном смысле в аварийный режим выживания вхожу.

– О-о-о, не психуй так сразу, котик, – поливаю медом, еще надеясь на то, что он в какой-то момент жахнет огнем. – Знаешь же, что мне не нужно твое приглашение.

– Я, блядь, не психую. Мне ебать как поебать.

– Выдохни.

– Потеряйся.

Я застываю. Глаза медленно заполняют слезы, но я не свожу их с него. Хоть и улыбаюсь, Нечаев с битым видом вздрагивает, внезапно впуская меня явно дальше, чем хотел бы.

«Попался!» – ликую, игнорируя собственные мурашки, которые в этот раз влупили по телу на тяжелой гусеничной технике, никак иначе.

Приободрившись, расправляю плечи и во всеуслышанье обновляю планы:

– Нет уж, я буду тебя драконить. Я тебя, бешеный ты Егорыныч, так ненавижу, что все же подумываю выйти за тебя замуж, чтобы до конца жизни пить твою черную кровь!

Юния охает. Нечаев краснеет.

– Кто тебя возьмет, блядь? – отвергает хамски.

Но в глазах, поверх злости, стоит особый огонь – первобытный, потребительский.

– Не ты ли? Челюсть подбери, родной. И тормозни фантазера, пока твоя вторая голова не выпрыгнула из штанов.

– Иди на хрен, – рявкает с той самой яростью, которая на выдохе превращается в пламя.

Я не дергаюсь. Наслаждаюсь же.

А, а, а, а-ах… – если у Нечаева речитатив, то у меня, я его поздравляю, вокальный сэмпл на повторе. Со стонами.

Поправив зашевелившиеся на голове волосы, с той же улыбкой тяну из него жилы.

– По моему мнению, ты очень-очень-очень рад!

– Слушай сюда, Филатова… – заряжает, вцепляясь мне в локоть и агрессивно дергая на себя. – В рот возьми свое мнение.

Смотрит на этот самый рот, на покоящуюся в моей ложбинке подвеску и только после этого, размазывая, в глаза.

Как же ты полыхаешь… А говоришь, сгорел… Еще нет…

Я бы осталась и с кайфом сгорела вместе с ним, но влезает Ю, и выходит из того же гаража Илья.

– Какого хера? – злится последний. Ненавидит же нас с сестрой исключительно сильно. – Что они тут делают?

– Пойдем, Агусь, – шепчет мне Юния.

Я делаю вдох, прижимаю к груди ладонь и, играя, округляю рот и расширяю глаза.

– У меня икота… – сообщаю в следующую секунду. На испуге, будто это что-то ужасное. – Что ты стоишь? – нападаю на несчастного, которого уже окрестила своим. – Дай воды!

И он, наплевав на вся и всех, заводит меня в гараж.

Юня с другим громилой Нечаевым, хвала Богу, хвостом за нами не следуют. В то время, как мы с Егором идем в кухонную зону, уходят к байкам. Точнее, уходит сестра, а угрюмый шкаф попросту за ней плетется.

Ля, какой… Злой и смешной! Запал же! Глаз с нее не сводит! Ой, че будет, когда первый Романыч раскачается?!

Поглядываю, пока не убеждаюсь, что Илья не обидит Ю.

– Я газированную воду не пью, – фыркаю нервно, когда мой Нечаев уже вытаскивает из холодильника бутылку и, поставив на барную стойку стакан, собирается наливать. – Терпеть ее не могу.

По лицу Егора вижу, что его это бесит, но в принципе не удивляет.

– Другой нет, – отрезает, прекращая свинчивать крышку.

Припирает взглядом, мол: «Будешь пить? Нет?».

Я не отвечаю. Просто принимаю этот контакт. Откровенно им упиваюсь. Под давлением слегка оседаю и словно бы уменьшаюсь в размерах. Продолжаю громко икать. По телу такие вихри носятся – ко всему еще и вздрагиваю.

И затянувшая было радужку Нечаевских глаз черная мгла расползается, уступая место магме, поднявшейся из самых глубин его звериной души.

– Мы сейчас по серьезке ссоримся? – шепчу, не в силах оторвать от него взгляд. – Или напоказ?

За два дня так истосковалась по его виду, присутствию, запаху, голосу, долбаным повадкам. По этому безумному напряжению, которое мечется между нами со скоростью, черт возьми, света. И по той убойной тяжести, что прижимает рядом с Егором к земле похлеще любой гравитации.

– От тебя зависит, – бросает, отворачиваясь.

И я вдруг чувствую чрезвычайно резкое послабление в животе, который до этого, как оказалось, держался в болючем зажиме. Все мое тело как будто растекается. Спина округляется, а плечи опадают.

– Было бы идеально, если бы от моих желаний зависело абсолютно все.

Нечаев стискивает челюсти. Молча возвратив в холодильник минералку, какое-то время изучает содержимое.

А после просто предлагает:

– Сок ананасовый будешь?

– Там есть сахар? – спрашиваю и тут же получаю под дых. Все из-за вернувшегося ко мне убийственного взгляда. Вынуждает собраться. Но выезживаться больше не смею. – Давай.

Егор в свою очередь делает скидку мне, не затягивая тем самым конфликт. Наливает сок и позволяет мне спокойно его выпить.

Черт, классная схема: я сдаю позиции, он остается рядом.

Когда отставляю пустой стакан, придвигается и прихватывает ладонями мою талию.

– Есть планы на вечер? – толкает, вроде как, небрежно. На уверенном. Нагло и с вызовом. Но в глазах, которые целенаправленно и жестко пленяют мои, я вижу кипучее волнение и определенную зависимость от моего ответа. – Рванем куда-нибудь?

В моем животе начинает кружить какая-то стайка. Я бы сказала, что это бабочки, но единицы слишком крошечные. Похоже на атомы: протоны и нейтроны в сжатом ядре. Ощущаются так остро, потому что энергия там запредельная. Если бы выдала миру происходящее, однозначно, забрали бы на опыты.

Как мне говорить с Нечаевым?

Во рту становится слишком влажно. Да и не только во рту – между ног ведь с первых секунд наблюдается тянущая резь.

Бля-адь… Хватит нервничать.

Да, он хорош. Но и ты не че попало.

– Можно, – отпускаю с той же небрежностью. – Интересно бы было увидеть ваш охотничий домик… Наслышана, знаешь…

О-о-о, удачный ход!

Глаза Нечаева рвет молниями. Разряды такие сильные, что я не только вижу их, но и, кажется, даже слышу, как они жгут ему сетчатку. Его дыхание срывается, горячо бьет меня по виску. Руки сдвигаются, задевая пальцами и поясницу, и низ живота… Моя кожа резко становится слишком тонкой, слишком восприимчивой… Наверное, за два дня наплодилось чересчур много нервных окончаний. Не могу выдержать этот контакт, не содрогнувшись. Замыкание сначала кладет все источники питания, а после врубает вместе с резервными генераторами.

Сердце молотит, словно на взлете. Собирая на каждой попытке все больше и больше крови – она ведь топливо. Реактивное топливо, которое оно, походу, не собирается отдавать.

В глазах темнеет. Конечности немеют.

Но я улыбаюсь.

– Можно и туда, – хрипит Нечаев, сбиваясь с того самого тона, которым мы вдвоем говорим о безразличии.

Приподнимаюсь на носочки, чтобы, похихикав ему на ухо, шепнуть:

– Скучно без тебя было.

И на обратном пути хищно прижаться губами к его губам. Как только он размыкает свои, чтобы ухватить мои, со смешком ускользаю вниз, приземляясь на всю стопу.

Живот сам по себе все ощутимее ноет, а Егор еще вдавливает свои пальцы.

– Я однажды читала, что нас тянет к тем, с кем мы теряем контроль, – говорю, игнорируя спазмы в груди. – Просто потому, что иначе этот контроль не выключается. Нервная система уходит в перегруз, и мозг на смеси ужаса и возбуждения ловит такой мощный экстаз, до которого не все телом доходят. На этих ощущениях можно даже в обморок грохнуться. Можно поехать крышей. А можно… начать говорить глупости…