Нервы, хоть это и неестественно, как табор, сбившись, кочуют по организму. Падая на привалы, всей толпой устраивают в намеченных местах переполох. Глотка, грудь, живот, пах… В последней точке могли бы и закончить свое существование, но все же лезут, оплетая попутно жилы, обратно к сердцу. Там и разворачивают невиданное представление, ускоряя как удары самого мотора, так и отбивку пульса, работу легких, частоту сглатывания и сопутствующие этому движения кадыка.

Я на стреме. Я, мать вашу, на т а к о м стреме, аж нечем дышать.

Ну то, что лишиться своего не хочу – уже понятно. Тем более сейчас, когда наши с Филатовой отношения, вполне возможно, все-таки трансформируются в особо интересующую меня плоскость. Но сколько же внутри связанных с этим очагов воспаления – не счесть, блядь.

Она будет моей? Она? Это реально?

Пока я, одурело таращась на квинтэссенцию мужской сексуальной фантазии, в сотый раз убеждаю себя, что именно я мог бы пялить ее, Немезида улыбается и подходит, чтобы деликатно тронуть в районе предплечья. Хер с такой осторожностью. Один черт же прошивает. Так прошивает, что все клинит. Даже моргнуть не могу, пока от напряжения не начинает рябить в глазах. А когда моргаю, стреляет еще ярче. Аж искры во все стороны летят.

– Присядем? – предлагает лукавая, указывая на ведущие в море каменные ступени.

Самые верхние как раз сухие, так что не кочевряжусь. Выпутавшись из сетей Немезиды, шагаю и опускаюсь на отполированный волнами, побелевший от соли выступ. Только вот Ага почти сразу же возобновляет и даже, мать вашу, усиливает контакт, резко прорываясь в кольцо водруженных мною на колени рук и устраиваясь между моих ног. Хапнув воздух, сжимаю губы, чтобы в последующем не дышать, словно мне в поликлинике перед проходкой рентгеновских лучей тем самым промораживающим казенным голосом приказали.

Дело не в запахе. В ситуации в целом.

Задница Филатовой у моих яиц.

Снова весь контроль по б о р о д е…

Мало того, эта задница, уж поверьте, не унимается. С особым шиком прогревая, пихается, вынуждая меня ловить белых мух и пропускать сквозь зубы если не слюни, то непонятные звуки – точно. Я хочу ее сжать обеими лапами, стиснуть, как орех, и толкнуться в нее.

– Двигайся, – в тему приказывает Агния. Только вот, судя по новым подачам ягодицами, подразумевает вовсе не то, что я. – Мне не хватает места, – поясняет, потому как я в упор не догоняю, что ей нужно.

Проскрежетав челюстями, отъезжаю.

– Во-о-от, – протягивает лукавая, размещаясь. И тут же заявляет: – Это мой трон. Понял? Ты – мой трон, Нечаев.

Я бы хотел что-то возразить, но, увы, могу только заторможенно анализировать.

Руки Королевы лежат на моих бедрах, как на подлокотниках. Спина прижата к груди. Задница – там же, впритык к яйцам.

– Не факт, – все, что я по итогу из себя выжимаю, комментируя ее посягательства.

А потом, когда Ага достает телефон, чтобы сфотографировать море, пользуясь своим положением, выдергиваю аппарат, жму фронталку и, раздвигая ее ноги свободной рукой, направляю камеру, чтобы разглядеть тату в мою честь и в мою же – мокрые трусы. Делаю несколько снимков и закидываю в нашу переписку, прежде чем лукавая одергивает юбку и забирает мобильник.

– Кто тебе разрешал?.. – пыхтит, краснея.

– А кто запрещал? – выдыхаю, вслепую поглаживая букву и щипая, словно желая ее снять с кожи, как жука. Или как паука, которого Немезида однажды, поразив в самое сердце, заставила у себя под платьем искать. – Помнишь, как я на ДР шуршал у тебя под юбками? Уже тогда было с умыслом? Признавайся.

– Конечно, нет! Твой ненормальный брательник осыпал меня тарантулами! Мне казалось, что они везде!

Она возмущается, а я смеюсь… Так получается.

И раз уж сама влезла «на свой трон», сгибая руку в локте, беру ее по шее в захват. Туда же, сгребая, и целую. Влажно, вылизывая кожу и засасывая. Второй рукой продолжаю хозяйничать по бедру. Когда понимаю, что Агния даже не думает сопротивляться, а просто снимает происходящее на телефон, взяв ее за голову, поворачиваю настолько, чтобы завладеть ртом.

На стыке двух противоборствующих энергий, едва они сплетаются в единое целое, как ни готовься, срабатывает тот самый эффект, который со вспышками утаскивает на глубину. Остаемся на месте, а по ощущениям, будто проваливаемся. И, вероятнее всего, под воду. Музыка, голоса – все становится приглушенным, будто из-под толщи. И при этом все эти звуки множатся, словно исполняет далекая-далекая толпа – примерно как на концерте после выверенной паузы с направленными в зал микрофонами. Наверное, так действует напор внутреннего давления, которое, в конце концов, выходит за границы тела и поглощает с головой.

На экстремальных перепадах от нуля до пика замедляемся, чтобы не только пережить, но и насладиться чувственным кайфом, который пропитывает рецепторы и каждый чертов нерв – действующий и почивший, ведь эта полнота оживляет даже золу.

– Ты так много меня целуешь, Нечаев… Ты постоянно меня целуешь… Ты не можешь остановиться… Не можешь перестать меня целовать… – шпарит Филатова прерывистым шепотом, едва размыкаемся.

И моя психика снова подвергается тому типу бомбардировки, из-за которой подрываются все имеющиеся на теле волоски и воет готовый валить все в щепки давно стоящий член.

– Или ты меня, – хриплю, не торопясь поднимать веки.

Когда все же поднимаю, замечаю, как у Аги краснеют скулы, сбивается дыхание, меняется взгляд… И, сука, у самого перехватывает дух.

– Прямо сейчас точно не я инициатором была… Ты полез, – обвиняет на удивление мягко.

– А до этого?.. М? Ты ведь?

– Нет, ты! Ты, Нечаев! Почти всегда ты!

– Только если ты провоцируешь, – стою на своем, сохраняя видимость гребаного спокойствия.

Индикатор смущения на щеках моей Немезиды уходит в самый темный тон.

– Ты определился? Хочешь быть со мной? Все ради этого сделаешь? – выпаливает огненная в бурном порыве.

Столь бурном, что даже море, подключаясь, выходит из берегов, кидая свои волны куда выше, чем мгновение назад, окатывая наши ноги и брызгая солью в лицо.

На автомате отшатываясь, даже не осознаю, что дело-то вовсе не в соли.

По резко включившимся в работу мышцам пресса в тот же момент стреляет судорогами. Грудь набивает плотным, как сжатый пар, жаром.

– Давай раскидаем, Ага, – без того же понимания фатальности ситуации, инициирую самый важный разговор в своей жизни. – Ты знаешь, что я тебя хочу. Говорил уже не раз. Вопрос в том, что, блядь, нужно конкретно тебе. Дразнишь меня? Играешь? Зачем? В чем смысл? Зачем зовешь с собой в Киев? Зачем жить вместе? Чисто по приколу? Забаву нашла? Что подразумеваешь, когда говоришь «все»?

– Роман Константинович согласился? – единственное, что ее, мать вашу, интересует.

– На общую квартиру? Нет. Придется ютиться в общаге. Порознь, – режу, усиливая давление. – Сейчас не увиливай. Отвечай на все заданные мной вопросы, иначе прямо здесь поставим точку.

В глазах Филатовой что-то вспыхивает. Дернувшись, едва не сваливается кубарем вниз. Придерживаю, как дурак. Она толкается и фыркает, но дрожь, которой отзывается ее тело, я чувствую раньше, чем врубается эта агрессивная демонстрация.

– Значит, ты не был достаточно убедительным! Не смог объяснить РКН, что у нас все серьезно!

Мое чертово сердце берет экстремально жесткий рубеж. Перемахивает и несется, сука. Несется.

– А у нас серьезно? – спрашиваю, прихватывая пальцами за подбородок.

Чтобы не вертелась. Чтобы смотрела в глаза.

Не без применения силы, но, по итогу, удается подчинить. Она застывает, разъяренно пытая меня своим гребаным взором.

– Я замуж за тебя хочу, Нечаев! Куда еще серьезнее?!

И до меня в моменте доходят все ее посылы. Пачками, мать вашу. Мегатоннами. В тротиловом эквиваленте.

– Чего, блядь?

Я, сука, Нечаев.