Подорвавшись, мы с Агнией с такой скоростью разлетаемся согласно купленным билетам, что воздух свистит. Я падаю на матрас, а простыня следом, потому что ее я в воздух под нужным углом встряхнул. Поворачиваюсь на бок. Прежде чем закрыть глаза, вижу, как смыкает свои Немезида.

Дверь распахивается без какого-либо стука. Пару секунд Николаич молчит. Вероятно, инспектирует пространство, фиксируя интересующие детали. Потом раздается натужное, явно неловкое и весьма недовольное покашливание.

– Подъем! – рявкает будущий тестюшка в своей обычной манере. Едва мы с Агой якобы сонно разлепляем веки, столь же приевшимся тоном информирует: – Завтрак через полчаса.

И, почесав под пузом, захлопывает дверь.

За полчаса можно до хера успеть… Но есть нюанс. Эта гребаная спальня после обхода Николаича даже с закрытой дверью перестает быть личным пространством. Понятно же, что и вломиться снова могут, и, тупо болтаясь где-то рядом, услышать лишнее.

И на замок уже не запереться… Возникнут вопросы.

Филатовы – люди специфические и непредсказуемые. Сраться с ними, когда все только-только наладилось, вот ни хуя не с руки. Я же не дебил. Знаю, что отношения со стариками, как потом ни изгаляйся, будут влиять на нашу с Агой жизнь. Семья – это святое. Даже если в родне у тебя черти.

Но зацепиться глазами и отыметь друг друга взглядами – это пожалуйста. На это имеем право. Да блядь… Без этого просто никак.

Хоть до взрыва утром мы и не добрались, сердце, как обоссавшаяся на радостях псина, по всему организму носится. И зрительный контакт с Немезидой только поддает ему скорости. Сука, аж потряхивает. Напитанное адски горячей и перенасыщенной острыми специями в виде гормонов кровью мясо ощущается переваренным – отходит от кости. Отсюда и ломка. Без надрыва по надрывам ее трудно выносить.

Можно, конечно, сгонять в душ и хотя бы частично унять перегруз. Но после того, что мы с Филатовой делали – как-то не то. Во всяком случае прямо сейчас энтузиазма не вызывает.

Поднявшись с матраса, который, кстати, за ночь почти в ноль сдулся, и, если хорошо подумать головой, спать я на нем вряд ли бы мог, хватаюсь за сигареты. Игнорируя тот факт, что и без курева не дышу, а пыхчу, беру курс на балкон. Сука, как печка же, у которой проблемы с тягой, а упорно верю, что если подкинуть дровишек, то дело попрет.

Агния тоже встает. Медленно так… Кошачьи повадки – часть ее шарма.

– Ого… флагшток… – выдает посаженным сексуальным голосом.

Интонации в этом замечании соответствующие. Тягучие как патока, которую она раскаленной мне на нервы льет.

Я бы сказал, что ловлю ее взгляд на своем теле, потому задерживаюсь… Да только все выглядит так, словно это я пойман. Ее жадным, откровенно-восторженным вниманием к той самой части моего гребаного тела, которая и без лишних глаз устраивала бы шоу. А уж под прицелом роскошных карих дергается, сука, как конь, встающий на дыбы.

– По-моему, здесь не хватает флага… Я бы повесила свой… – мурлычет Ага, зарумяниваясь. – Жаль, что ты еще не все экзамены сдал, чтобы клясться на конституции.

– Если этот флаг у тебя между ног, Немезида, так и быть. Пусть будет твой. А вот королевство придется переименовать.

– На Нечаевых? Непременно.

Замолкаем. Сошлись же. И никому даже орать не пришлось. Чудо.

Смотрим друг на друга, явно не в силах отпустить, хотя я уже у выхода на балкон, а Филатова у комода. Тяжело даже зрительный контакт разрывать.

– Ты устроила нехуевое представление с трусами, – отмечаю я ровно, но голос подернут хрипом. – Флагшток разве что не воет, требуя свой флаг. Если бы отец не явился, скорее всего, получился бы захват территории военным путем.

Ее скулы еще чуть краснее становятся, глазки довольно сверкают… Появляется даже улыбка, о которой я, блядь, непроизвольно быстро забываю, потому как Ага снимает сорочку, а следом и трусы, оставаясь передо мной полностью, мать вашу, голой. Полностью.

Это, к хуям, нарушает все регламенты. По моей эксплуатации, в том числе. Неконтролируемый рост мощности влечет за собой выброс огромного количества радиоактивных веществ.

На аварийных у меня первым делом случаются судороги, а дальше отвисает челюсть и лезут глаза из орбит.

Е-е-ебать…

Раньше собирал пазлами – что-то видел вживую, что-то на фото, что-то дорисовывал. Цельная картинка, как оказывается, сильно отличается. Она бьет по мозгам пониманием, насколько у меня, сука, плохо с пространственным мышлением. Насколько Немезида шикарнее того, как я ее, мать вашу, представлял. Она так красива, что отказывают сначала органы чувств, затем органы внутренние, и, наконец, блядь, подламываются колени, потому что такой только преклоняться, как бы ни был я горд.

Это нереально создать. Это нереально создать.

Ничего лучше уже не будет. Никогда.

Ее грудь, талия, живот, бедра, ноги… Островок в виде перевернутого треугольника, который на пару тонов розовее остальной кожи… Все, блядь, по высшему уровню. Совершенные формы. Идеальное их сочетание. Кто не видел – не знает, что такое красота. Мать вашу, никто и не должен видеть.

– Я знала, что тебе понравится. На это и рассчитывала, – говорит Немезида, напоминая, что есть и эта функция.

А еще зрительная… Блядь, она видит все мои реакции и, конечно же, прежде чем отвернуться к комоду, усмехается.

Я молчу, пока она натягивает комплект черного спортивного белья. Молчу, когда стелет на пол свой йоговский коврик. Лишь когда падает в чертово кундалини (или как оно там?), резко выпаливаю:

– Давай догонимся на балконе.

Филатова выкатывает глаза и мотает головой.

– Иди кури, в душ и собираться, Нечаев. Через полтора часа я должна быть на работе. А ты еще чемоданы в Киев не собрал. Милана Андреевна сказала, что если ты сам не соблаговолишь, она упакует все.

– Это много времени не займет, – давлю я глухо. – Стопудово.

На лице Аги возникает недовольство.

– Ты чересчур разошелся, Егор. Не гони лошадей, ок? – отмеряет, пронизывая взглядом.

Без слов ухожу на балкон.

За пару горьких удается усмирить почти всю физику. Даже того самого коня. А вот по башке разное ходит… По большей части я, один хер, доволен как слон. Сам не замечаю, как, опираясь на перила, затягиваюсь, что дурной, и после выдоха начинаю ухмыляться. В себя приводят торчащие на лавке у подъезда бабки. Решив, очевидно, что я им улыбаюсь, ни с того ни с сего первыми со мной здороваются. Отвечаю, конечно. Не в хлеву же воспитан. Считав на их лицах потрясение, смеюсь.

– Когда свадьба? – орет самая мощная.

Я жмурюсь от солнца, беру новую тягу и заверяю:

– Скоро.

– Хорошо бы! У нас тут не абы что… Приличный дом!

– Не испортим.

Слева открывается окно. Показавшись в проеме, Валерия Ивановна, слегка краснея, оценивает мой разобранный внешний вид, коротко бросает: «Доброе утро, Егор» и заряжает в очень похожей на Агину манеру бабкам:

– Так, я не поняла, это что здесь за допрос? За собой и своими детьми следите!

– Ты посмотри… Что мать, что дочь! Ничего спросить нельзя!

– Переживаем, Валерия Ивановна! Парень-то видный!

– Неплохой, неплохой…

– Как бы не поматросил!

– Старший вашу Юнию не сразу-то взял… А?..

– За своих переживайте! – отрезает Валерия Ивановна, мастерски сохраняя лицо. И командует: – Все, разбежались. Иначе на следующем собрании подниму вопрос о ликвидации.

– Нас???

– Ля, какая!

– Лавок! Развели рассадник сплетен! Проведем санацию!

– Лучше зятьку ключи от квартиры дайте! Пусть прекращает по нашим трубам лазить!

Обернувшись на едва уловимый шум, вижу в дверях балкона злющую Немезиду и понимаю, что пора линять. Роняю в пепельницу окурок и, перекрывая путь, заталкиваю ее внутрь. Даже дверь закрываю, хотя она сопротивляется.

– Да пусть болтают, – успокаиваю, посмеиваясь. – Приятнее будет, когда нос утрем.