Что-то не то… Вроде «да», а вроде «нет».

Общий вид нравится. Стояк в наличии. Но четких позывов к действиям не поступает.

– Егор, а ты знал, что мы с Ивой сделали канадские визы? – вваливает Злата. – Так что, жди! В ноябре заскочим!

Я молча цепляю ее за локоть и тащу к себе на колени. Скользнув лапой под юбку, сжимаю ляжку и, игнорируя то, что сейчас та по всем маркерам недостаточно хороша, запускаю в рот язык. Невзирая на то, что внутри анестезии, как на слона, совершая забор биологического материала, четко различаю непривычную формулу постороннего вкуса. Он по первой возбуждает, а потом вдруг отталкивает.

Оставшийся цветник заливается смехом и кидается на полухрипе комментировать. Реагируя на звуки, неосознанно приоткрываю глаза. Не отрываясь, впрочем, от процесса, скашиваю взгляд и вот тогда, напоровшись на гримасу боли, ловлю серьезный отклик.

Стыд. Злость. Садистское удовольствие.

В моменте похуй, что страдает из-за меня вовсе не Филатова. По-прежнему не она. Она никогда. Всего лишь Эмилия. Но мне достаточно, чтобы закрыть какие-то раны и по-скотски распалиться. Так что дальше, продолжая засасывать Злату, без конца поглядываю на бывшую. На этой сцепке во временную еще и пальцы вставляю. Мягко растрахиваю и на контрасте жестко довожу до оргазма, который она принимает раньше, чем врубается, что происходит.

А после, не снимая с рук Злату, фокусируюсь на Эмилии и выпаливаю:

– Пойдешь со мной?

Это жестоко. Но конкретно сейчас мне такое по кайфу.

Я, блядь, будто последний день на Земле.

Секс вообще не в приоритете. Основная потребность – откачать свою гребаную ценность.

Ломоносова встает. Румяная вся, адски смущенная из-за моего приглашения, завистливых взглядов подружек и их же фальшиво-радужного улюлюкания.

– Ой, ну ладно, че уж… – вздыхает Злата, когда скидываю ее обратно на соседний стул. – Веселенькой вам ночки!

Все, сука, кроме меня, смеются. Та же Милька, несмотря на неловкость, улыбается.

Врубая манеры, забираю у нее сумку. Придерживая чуть ниже спины, веду к бару, чтобы прихватить с собой какие-то напитки, а после – на выход.

На свежем воздухе сходу легче с вентиляцией взопревшего, пропитого и задымленного организма становится. Я даже решаю, что вполне себе, чмоня, трезв.

Скинув в одну руку дамскую сумку, бутылку и стаканчики, второй виртуозно работаю, чтобы выдернуть из-под ремня и без того расхристанную в горячке рубашку и отщелкнуть засидевшиеся по гнездам кнопки.

Пошла ты, Филатова. Пошла ты, сука.

В одной из забегаловок живым голосом поют, что сближают грядущее с былым. Я же его отрезаю. И похер, что на массовых протестах болит, сука, все нутро.

Демонстрируя ту же ловкость, на ходу разливаю вермут и, вручив один из пластиковых стаканов Мильке, притягиваю ее к боку.

– Как дела? – интересуюсь, пока шагаем.

Она часто моргает, глядя на меня так, словно впервые видит.

Ясен черт.

Таким подонком я с ней никогда не был. Ни с кем не был.

– Я ждала тебя, – шепчет, явно на каких-то удушающих, чуть не теряя рядом со мной сознание.

Набираю в рот пойло и, не глядя на нее, киваю.

– Почему не написала? – задаю вроде как самый очевидный вопрос, чтобы раскрутить диалог.

– Не знаю… Стеснялась, наверное… – бормочет Ломоносова с теми же сложностями. И тут же с пылом уверяет: – Но ты не подумай, что это из-за Филатовой!

– С хуя ли мне так думать? – скриплю, пропуская на собственных удушающих недопустимый с Милькой мат.

– Ну… Вдруг решил, что я боюсь и… – выдавив это, делает какой-то судорожный глоток из стакана. Слегка давится. Из-за этого на максимум краснеет. На автомате глажу по спине, пока она, восстановившись, не продолжает: – Я боюсь, Егор. Но это не значит, что я откажусь от тебя. Не в этот раз. Пусть эта дебилка хоть сто раз меня изобьет. Пусть даже что-то сломает… Я тебя больше десяти лет люблю! И готова принимать твоих врагов, как своих собственных!

Я морщусь.

Во-первых, неожиданно. Во-вторых, не заходит.

Стоп, короче. Надо домой.

– Щас дойдем до машины, я просплюсь, и поедем по хатам, – оповещаю сухо.

Не лечит меня эта любовь. Не лечит.

– Почему?.. – шелестит явно расстроенно. Но все же берет себя в руки. – Хорошо… Как скажешь…

И тем не менее, на месте план слетает.

Успеваю только сдвинуть и опустить сиденье, как Эмилия начинает молотить очередную муть.

– Ты из-за этого меня бросаешь все время? Из-за того, что тебе нужен секс, а со мной вроде как нельзя? И почему ты решил, что нельзя?.. Ну… Я не то чтобы против, когда ты решаешь… Я понимаю, ты мужчина. Ты главный. Сам знаешь, как правильно. Просто… Может, я тоже готова?.. Готова на все, Егор… Хочешь, проверь…

Пиздец, блядь.

– Нет. Не стоит, – хриплю, прикладываясь к бутылке. Вылив в горло граммов семьдесят, раскидываю с предельной откровенностью: – Дело не в сексе. Я бы мог встречаться с тобой, даже если бы ты не давала. Трахал бы других, хули.

Но ей что ни скажи – божья роса.

– Сделай со мной то, что делал со Златой! Проверь!

Я ржу. Неадекват же. Покачиваясь, перегибаюсь через консоль, чтобы поймать за хвост и дернуть на себя.

Не нравится, как она пахнет, как выглядит, как ощущается… Все не то. Круто, но не то.

«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей! С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь!»

Да пошла ты!

Сука-а-а…

– Че хочешь, мышка? – выдаю навеселе. – Трахаться? Еще скажи, что мокрая?

– Мокрая… Проверь, говорю… – тянет со свистами. И сама мою руку себе под юбку тащит. Быстро минуя белье, трамбует между полусухих половых губ. – Сделай…

Приходится повозиться. За минуту она, как Злата, не улетает, хотя, оглушая меня стонами, очень старается. Причем старается явно не ради себя.

– Расслабься, – приказываю несколько раз.

Заставляя откинуться, раздвигаю ноги пошире, смазываю клитор плевком и натираю, попутно удивляясь, какой влажной она в процессе становится.

– Я тебе тут все намочила… – шепчет, когда все заканчивается.

– Нестрашно, – сиплю, возвращаясь на свое место и устало прикрывая глаза.

После всех колебаний голова раскалывается, аж мутит. Стискиваю зубы, чтобы подавить волну давления.

И вдруг чувствую Мильку на себе. Сжимаю губы, но это не мешает ей слюнявить мне рот. А затем и ниже – шею, грудь... Спускаясь между моих ног, она что-то нашептывает.

«О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал. И ты не будешь. Теперь не будешь!»

– Заткнись, блядь, – рычу, невольно прихватывая Эмилию за волосы. – Что творишь?.. – выдыхаю сдавленно, когда понимаю, что она расстегивает на мне штаны.

– Я люблю тебя, Егор… Я так тебя люблю… – шпарит, выдергивая мой член из-под трусов. – Люблю…

С этими признаниями сталкиваются две формы разрушения – моя агрессивная и ее пассивная. Но в моменте по боку, потому как, едва Милька накрывает мой стояк ртом, я, мать вашу, отрываюсь от земли. Лечу в какие-то иные миры, словно меня, наконец, после всех скитаний уложили под волшебную капельницу.

«И примешь ты смерть от коня своего[2]…» – последнее, что проносится в моей наглухо убитой башке, прежде чем я давлю девке на затылок, толкая ее вниз и заставляя брать глубже.

– Не-мез-з-зида… С-с-сука…

[1] Абырвалг – одно из первых слов, которое произнес пес после его «оживлении» в человеческом облике в произведении М. А. Булгакова «Собачье сердце».

[2] Отсылка к «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина.

Перебор, согласна. Все вышло из-под контроля. Это эмоции. А они ведь не берутся из ниоткуда. Ты мне небезразличен. Черт, Егор... Мне ведь от тебя тоже рвет башню.

Я просто хотела, чтобы ты знал, как важен для меня.

Все плохие слова о тебе – бессовестная ложь.

Я не должна избивать тебя, царапать, кусать и оскорблять. Это недопустимо. Больше не повторится. Я буду стараться.