Мы целуемся, покачиваясь, когда Нечаев снова влетает своим ядерным потенциалом мне между ног. Туда, где все уже настолько накалено, что и без него, как на Солнце, фиксируется аномальная активность. Ноги сами собой поднимаются вверх, чтобы зажать бедра Егора, потереться… Блядь! Проехаться по нему, как по железному столбу. Я могла бы даже попробовать совершить маневр, чтобы перекинуть Нечаева на спину. Но нет ни ресурса на это, ни времени. Внутри моего Солнца происходит вспышка класса Х. Выбросы плазмы бьют все известные рекорды, вызывая внутри меня магнитные бури уровня G5, радиационные штормы и полярное сияние, как на высоких широтах, так и на низких.

Меня колотит, рвет и ослепляет. Я, черт возьми, уверена, что сама по себе так свечусь, что у Нечаева появляются ожоги.

Звуков нет. Но лишь до определенного момента… Едва я падаю и совершаю вдох, в груди собирается бешеный стон, беспрепятственно устремляющийся наружу.

В этот раз Нечаев не затыкает меня. Ему не до того. Он резко подрывается, становясь между моих бедер на колени, сдергивает с себя штаны и… Не совершив никаких действий, выпрыскивает на меня поданную под мощнейшим давлением раскаленную лаву.

Мой перегретый процессор выхватывает новые крупные, весьма познавательные кадры, включающие перевитый венами до предела налитый ствол, багрово-фиолетовый набалдашник, перламутровые капли, дикий взгляд Нечаева, его кривящиеся в неистовстве губы и… Спальня погружается во мрак.

Фильм закончилось. Хэппи энд.

Ну или просто энд. Кто его, мать вашу, знает…

От шока вновь связь с телом теряю. Когда поднимаюсь, душа, как тень, летит впереди него. Замирая в предполагаемом сидячем положении, четко ловлю это опоздание. Истекает не меньше трех секунд, прежде чем физическая часть врезается сзади, поглощая духовную. Но стоит качнуться, последняя снова выскакивает. Ходит туда-сюда, размывая реальность. Никак не давая собраться с мыслями. Ни одна из них на это собрание просто-напросто не приходит.

Нет бы подобрать собранную на поясе волнами майку, сказать что-нибудь едкое и уйти… Я иду в лобовую. На Нечаева. Пока наше обоюдно сорванное дыхание, побродив по самым разным участкам кожи, не смешивается.

– Зачем ты это сделал? – чащу я.

– Ну, не в штаны же, – отбивает он резким шепотом. После паузы, во время которой с треском сгорает подожженный нами кислород, столь же оборонительным тоном, но поясняет: – Я не собирался прям на тебя... Не успел уйти в сторону.

В этот миг я улавливаю новый для себя запах. Он не резкий. Совсем нет. Потому и добирался так долго. Но, черт… Эффект такой, словно мне под нос пузырек нашатыря ткнули.

«Это не похоже на запах каштана… Очередной обман…» – думаю я, вспоминая научные статьи и приведенные в них сравнения.

Слабый щелочной запах хоть и сочетает в себе соль, сахар и определенную пряность, ни с чем не сравнить. Он характерный. Крайне телесный. Горячий, густой, насыщенный… Очень-очень мускусный.

Этот биологический материал сейчас на мне. Я чувствую, как остывшая влага холодит кожу живота, груди… Это само по себе волнует. А тут еще запах опаляет рецепторы, раздражает тройничный нерв и активирует определенные реакции. Неудивительно, что у меня подскакивает давление и дико учащается пульс.

Поражает другое… Со всеми этими процессами память выуживает слова, которые я, как мне казалось, в моменте вообще не слышала.

«Я не в том состоянии, чтобы целоваться сейчас. Могу сорваться. Хуй откатишь потом. Разве что ты готова к последствиям… Что скажешь?»

Твою ж мать.

– Чет какая-то хрень, если он взрывается сам по себе. Никто его не трогал, и вдруг: «Добрый вечер. Высадка десанта», – толкаю, тщательно маскируя подлинный интерес. – Я думала, ты все контролируешь…

– Я, блядь, на взводе был. Предупреждал тебя, что чревато, – огрызается Егорыныч. Но я слышу не грубость. Я слышу смущение и… пылкое возбуждение. – Ты же тоже кончила? – бубнит он, понижая голос уже не ради конспирации, а в знак интимности мгновения с примесью совершенно неожидаемой мной нежности.

Раскачанное дрожью тело подхватывает какой-то хмельной вихрь.

Мне нравится этот уровень близости. Очень нравится. Я ведь даже не подозревала, что подобное где-то есть. В книгах не читала – видимо, не ту литературу смотрю. А собственной фантазии не хватило. Безумно приятный сюрприз.

Но из-за стеснения я лгу:

– Ах, это… Ну… Это был приступ астмы.

На улице резко вспыхивает свет, без предупреждения лезущий в темные чащобы моей спальни. Чертов фонарь включается, когда ему только заблагорассудится! Возможно, в данный момент это, конечно, мгновенная реакция Вселенной на мою ложь. Господи… Спасибо, конечно, что не молнией в голову. Несомненно, спасибо… Но теперь мы с Нечаевым вынуждены смотреть друг другу в глаза, а это неизбежно повышает гормональный фон до критического сбоя, который влияет на работу всех систем в организме. Кроме того, Егорыныч соскальзывает взглядом на мою грудь, и она в свою очередь принимает чертовы сигналы. Он же с урчанием зверя лизал и сосал мне соски… Вирус, запущенный по нервной системе, уже не вытравить. Возможно, это бешенство. Неважно. Суть в том, что часть этой сумасшедшей энергии активируется без физического воздействия. Чисто на памяти тех ощущений, когда в моем организме прокладывались свежие нейронные связи.

– Че ты врешь-то, Филатова? – выдыхает Нечаев хрипло. – Тебя так швыряло, что меня чуть не скинуло. Под конец ты дугой стояла. Голосом, верняк, полдома перебудила, – трамбует тихо и спокойно, терпеливо разжевывая очевидное. Столь же ровно, без намерения оскорбить, уже личные выводы делает: – И вообще, я сильно сомневаюсь, что на приступе астмы хоть кто-то требует тереть ей по бисеру.

Я не обижаюсь, хоть и стыдно все это слышать. Тон Егора показывает его отношение ко мне, и оно подкупает. Ему хочется доверять. Очень хочется. Но пока уживаются совершенно новые для меня эмоции, быть открытой – слишком сложная задача.

Подбирая майку, я судорожно натягиваю на плечи лямки и, слегка переваливаясь, схожу с кровати. Между ног мокро. Да по всей пижаме – из-за Нечаева. Физически это становится неприятно, а вот психологически… Распаляет, че уж.

– Мне нужно в ванную, – тараторя, надеваю халат, запахиваю до самой шеи и завязываю пояс. – Ты пока проверь, не разбудили ли мы родителей.

– Каким, блядь, образом? – бурчит Егор, нагло вытирая моим пледом член. Я на этом зрелище так зависаю… Стрела же. Чисто торпеда. Не то что ругаться забываю… Чуть не пропускаю дальнейший текст. – Пойти постучать и спросить, не слышали ли они чего-нибудь подозрительно оргазмического? – выдав это, Нечаев откидывает плед в сторону и спокойно прячет хозяйство в штаны.

В ту же секунду я начинаю по нему скучать. Интересно же! А я вживую толком не успела рассмотреть.

– Просто пройди в сторону их спальни, – рычу раздосадованно. – Послушай, храпит ли папа.

– Это могла бы сделать и ты.

– Чтобы он меня у двери поймал? В таком виде? Твоя ДНК даже на моих волосах!

Нечаева подобное, походу, смущает не меньше моего. Во всяком случае, мне кажется, что тон его кожи даже в лучах скудного освещения в палевных местах становится темнее.

– Ладно, иди, пока не засохло. А то потом хер отскребешь, – говорит он мне с той самой интимной заботой, которая сегодня стала для меня открытием.

– И откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – припечатывает сухо. И, разрывая зрительный контакт, возобновляет поиски своего телефона. Я задерживаюсь. Наблюдаю за ним, чтобы не разгонять паранойю, которая приводит к болезненной ревности. Оценивая высушенную физическую форму, особенно четкую в районе пресса, в очередной раз поражаюсь, как ему удается ее сохранять. Он же потребляет десять тысяч калорий за день! Куда они уходят? Просто содержат эту махину? Хотя, может, это и непросто… Для восемнадцати лет Нечаев, конечно, прям эксклюзивный эксклюзив в плане спортивной кондиции. Чудо как хорош! Без перекача. Все органично. Наверное, потому что фундамент – то есть, каркас – удачный. Есть на чем мясу расти, не превращая его в непонятную гору. – Если твои старики поймают меня у двери своей спальни и решат, что я, блядь, за ними подглядываю, переключу. Скажу, что у тебя приступ астмы.