Егор тоже какое-то время молчит. Смотрит чертов выпуск. А потом вдруг начинает комментировать:

– Тут пиздец что-то темное… Чтобы в скале такое выдолбить, нужны расчеты. Не на глазок же. Должен быть 3D проект. И даже если они, предположим, чертили тупо на листках и нигде, блядь, не ошиблись, чем все это резалось? Был инструмент, который менял молекулярную структуру или вообще разрывал межатомную связь? Современные инструменты таких длинных борозд не оставляют. А для восьмого века это и вовсе слишком сложно.

Я понятия не имею, что там за храм. Отзываюсь, подхватывая исключительно его мысль.

– Все сложности по факту – следствие отсутствия интереса и мотивации.

– Ты, как всегда… – шарахает, вновь ко мне оборачиваясь. Вглядываясь в глаза, прямо спрашивает: – Намек на нас?

Я ухожу от ответа. Краснея, спешно и чересчур взволнованно рассуждаю:

– Люди много раз это доказывали, шагая за пределы общего сознания. Так придумали электричество, подняли в воздух железные самолеты… Полетели в космос, в конце концов. Каждый раз все начиналось с идеи одного человека, который видел больше, чем видели другие.

– Я думаю, это все чес, – отмахивается Егор. – Сама подумай, почти две тысячи лет жили и срали в тазик за занавеской, а потом вдруг прорыв за прорывом – тачки, компы, телефоны… Что, если все эти штуки были тысячи лет назад? Рил. Одна цивилизация накрылась, закинули нашу и все технологии тупо повторили.

– Понимаю, о чем ты… Тоже иногда сомневаюсь. Слишком уж много несостыковок, – бормочу я. – Но, если честно, я предпочитаю думать, что от нас что-то зависит… Что каждый может что-то создать.

Нечаев улыбается, резко ослепляя меня красотой этой эмоции на своем лице. А затем, поймав меня на слабости, тянет за ту самую ногу, которую все это время не выпускал, и, перекатываясь, накрывает, по-медвежьи подминая под себя.

– Давай создадим, Ага, – шепчет с нежностью, которая не делает его мягче. Наоборот, внушительнее. – Я сам не свой со слов: «Сегодня мы совершим погружение в очередную неизвестность…». Стоит адски, скажу прямым текстом. Ты, блядь, со своим телом. Хочу в твою неизвестность.

Смеюсь, потому как это заявление, несмотря ни на что, действительно забавно звучит. А еще… Не могу не возрадоваться, что он забыл о своих чертовых словах, нашей ссоре и всей дури, которую мы, меряясь характерами, выдаем. Я, блин, готова сдаваться, как только он делает первый шаг.

– Извиняйся, Егорыныч, – рычу игриво, пытаясь его всего обнять – руками, ногами, всем телом. Щеки ладонями сжимаю, тяну лицом на себя. Взгляд лучезарный драконий принимаю. Чмокаю в губы, кусаю их… – На моих условиях извиняйся, огнедышащий! Говори, что я твоя королева! Что тебе по кайфу возня со мной! Что это лучшее, что с тобой было!

Он ржет, выдавая столько счастья, что меня аж потряхивает. Но не повторяет.

– Я люблю тебя, – плавит на своих условиях.

– Раз! – выкрикиваю, предупреждающе.

– Ну ты с-сучка, – цедит, щипая под грудью. – Сучка.

Я заливаюсь хохотом, потому что боюсь щекотки, и потому что настроение рвется все выше вверх.

– Два!

– Сальтуху могу махнуть, – предлагает варианты. – Сотку от пола выжать.

– Три, Егорыныч! Или я ухожу!

– Да блядь… Ты – моя королева, – рявкает, усиливая щекотку и заставляя меня смеяться до неистовства. – Сучка. Лучшая, конечно. Весь движ с тобой – имба. Но сучка же… Р-р-раз!

Я сказать ничего не могу. Нет возможности. Он замуровывает мой рот поцелуем и меня к нему выгибает дугой. Статическое электричество в деле. Статическое электричество рулит.

К тому времени, как подкаст заканчивается, на моих и без того пухлых губах, в результате безудержно-агрессивных манипуляций, проступает эффект этакого увеличения. Ткани ощущаются раздраженными, отекшими и сверхчувствительными. На самой поверхности угадываются сухость, царапинки и вкус Нечаева.

В груди, с запуском мутагенных и токсичных микроорганизмов плотской любви, буйствует собственная энтропийная Вселенная.

Присутствуют и отголоски недавнего оргазма – в нижней части тела. Егор довел меня до него, уже привычно, пальцами, не снимая трусики. Сетка, из которой они сделаны, никак этому не препятствовала. Как мне показалось, напротив, усилила ощущения: и для меня, и для него.

Прямо сейчас Нечаев, уже стоя на своих двоих, с пылающими ушами палит мне между ног, чтобы запечатлеть, как в крошечных ячейках вязнет тягучий и липкий мед моего блаженства. Мы добыли его вместе. Труд облагораживает, верно? А еще сближает, ха-ха.

На моем лице дрейфует мечтательная улыбка. В ней есть смущение, но оно, скорее, как прозрение после пережитого шквала. Стыда я не испытываю. Слишком уж довольна собой, Егором и происходящим в целом. Смыкаю бедра, дозируя откровенность, а вместе с ней и установленную близость.

– Каждый раз, когда я выходила из дома, мама говорила: «Веди себя прилично»… – вспоминаю со смешком. – Не то чтобы я тогда задумывала что-то предосудительное, но психологически это сковывало. По всем фронтам. Я прям боролась, чтобы скидывать навязанные ограничения и быть собой… Мне нравится вести себя неприлично, – резюмирую после небольшой паузы четко поставленным глубоким и сексуальным голосом.

Нечаев усмехается.

– Мне тоже по кайфу, – отзывается, подтягивая бегунок на молнии ширинки. – Ты – это ты.

Я улыбаюсь шире. На самом деле, в моменте по тому же принципу раскрывается какой-то слой моей души. Она ликует.

– А тебе что говорили перед выходом? Дай панчи, которые я буду использовать с нашими детьми, – подхватываю тему, которая теперь висит в мыслях, как нечто важное.

Егор замирает. С ним стопорится и уходит в «избранное» весь кадр.

– Меня крестили, – говорит сухо.

Конкретно эту сухость мне не хочется разбавлять. Она оправдана серьезностью, которую я уважаю.

– Сильно, – заключаю тихо. – Я пока не очень духовно развита. Но жду не дождусь, когда твой крестик будет стучать мне по лбу.

И снова Нечаев стынет. Так дергано моргает, что создается впечатление, будто нерв с двух сторон бьет.

– Ты же говорила, что перед сексом с тобой мне придется его снять, – припоминает сипло.

Я, потупив взгляд, загадочно улыбаюсь. Если бы была аватаром в матрице, от переизбытка эмоций, вероятно, мигала бы… Хотя, может, и мигаю. Клинит же на повышенных. Хочу быть вирусом, который захватит его.

– В самый первый раз, когда мы выпустим своих раскормленных демонов. На постоянке ведь грешить не будем.

Брови Нечаева приподнимаются, подбородок уходит в бок, губы поджимаются и слегка выпячиваются – он оценивает мои слова с уверенной мужской доминантой, весьма покровительственно. Моя, мол. И эта реакция лишь усиливает растущее между нами влечение.

– Звучит интригующе.

Я триумфально вздыхаю.

Смакуя послевкусие удовольствия, облизываю губы и вбираю их в себя… С короткими сбитыми выдохами прижимаю к горячему лбу ладонь: то тыльной стороной, то внутренней. Сердце все еще колотится так, словно готовится катапультировать. Вот кровь и бурлит, прибиваясь жаром, где не попадя.

Глаза выдают, насколько я счастлива, даже не сомневаюсь. Перехватывая мой взгляд, Нечаев разгоняется. Под моим воздействием внутри него глобальные процессы происходят. Вот кто способен менять молекулярную структуру, разрывать и перестраивать межатомные связи. Я сверхмощный инструмент.

– Это игра? Орел или решка? – спрашивает, указывая на движения моей ладони. – Что решаем сейчас? Дать или не дать? Я могу со своей ставкой вкинуться? Есть внушительный куш.

Смеюсь, убеждаясь, что на стонах напрочь посадила голос. Теперь все громкие звуки даются натужно, с хрипами ломаясь и как будто рассыпаясь.

– Ты вроде собрался курить… – отпускаю, жадно курсируя взглядом по его торсу.

Раз за разом тащусь от того, как он возбуждается и перегревается. Сначала на предельно высоких становится властным и требовательным, а после пика, резко смягчаясь, обжигает текучим сплавом. Сама в такие моменты до конца не понимаю, реально это происходит или на каком-то ментальном уровне, но точно знаю, что мое тело пропустит весь состав и позволит ему смешаться с кровотоком.