Правда ведь? Мы к этому идем, даже если моментами топчемся или ходим по кругу, путаясь в сложных дорожках.

Пир мы все-таки сворачиваем, потому что я прямо говорю, что не хочу больше садиться за стол. Вместе выносим продукты. Оставляем только тарелку с фруктами, конфеты и вино. Перекидываем все это на журнальный столик, ближе к дивану, который Нечаев раскладывает, превращая место отдыха в плацдарм три на три метра.

Не пересечься…

Я злюсь и расстраиваюсь. Расстраиваюсь и злюсь. Наврав про дискомфорт, снимаю платье.

При виде меня в белье, у Егорыныча начинает летать кадык и проступают те самые пятна на скулах, словно ожоги на внутреннем перегреве. Взгляд бегает, теряя фокус – Нечаев силой его уносит, но тот, резко ломая уже созданные связи, упорно возвращается ко мне. Заливает чем-то огненным, требовательным, окрыляющим. Дыхание Дракона рвется, сбивается. Мышцы раздуваются и вздымаются. На стремительных подъемах и спусках создается впечатление, что мышцы, не поспевая за основным каркасом, отделяются от кости.

Мне сходу становится жарко, мокро и… хорошо.

Но я напускаю самый безмятежный вид, с выверенной небрежностью скидываю туфли и изящно шагаю к дивану, чтобы завалиться на него, беззастенчиво сгибая ноги в коленях. Растекаясь на раскиданных Нечаевым подушках, направляю на телевизор пульт.

Как тебе такое, дед Егор? Ну? Кто кого?

Он пялится, но не двигается с места. Пялится, блядь, потухшим, будто после литра водки, взглядом. Столь горячими всполохами курсирует, что мне самой себя трогать хочется. Пульсирует же от него каждый миллиметр тела. Горит даже в тех точках, где, казалось бы, особой чувствительности нет. Но я, конечно же, никаким грязным желаниям не поддаюсь. Беззаботно взбивая одной рукой волосы, второй активно жму на кнопки пульта.

– Ты стоять решил? – стебусь лениво. Словно цели его совратить нет. – Раздевайся. Не боись, своей секвойей не удивишь. Мы же друганы теперь, да? Голыми друг перед другом ходить можем… Что смотреть будем?..

– С хуя ли мы друганы? – сипло отбивает вздернутый на максимум Нечаев. У меня на эти звуки все волоски поднимаются, а следом за ним взлетают мурашки. – Что-то ненапряженное. На твои драмы настроя нет.

После выданного текста так громко сглатывает, что я, блин, это слышу. Пугаюсь, что давится. Резко кидаюсь к нему взглядом. Собственный, вероятно, сходу становится затравленным. Слишком много деструктивной энергии от него прилетает, хоть он активно ее в оборот и не пускает. Скорее, душит в себе. Но эта алчная тьма, один черт, накрывает чернотой. Заворачивает в жесткие, будто потусторонние объятия с таким давлением, что внутренности перекручивает. Сгребая пальчики стоп, скребу по дивану. Покачивая коленом, пытаюсь сбить прострелы между ног. Ну а сердце… С ним не борюсь. Страшно. Кажется, что на обратном усилии попросту лишусь сознания.

Губы, да и все тело, пылают. Но только губы я могу облизать в попытках остудить. Температура растет. Шкалит, блядь, когда Егор, дернув горловину, сердито сдирает с себя футболку.

Зачем все эти мускулы? Зачем гребаные татуировки? У меня при виде этого вырубленного из редкой и безумно ценной породы совершенства хватает жесткими спазмами живот и спирает дыхание.

– А я не настроена на твои тупые комедии, – высекаю резко, чтобы как-то скрыть свои реакции.

– Да врубай, че хошь… Захарила своими психами, – бросает, падая рядом со мной на диван.

Достаточно близко, чтобы из меня ударом вынесло дух. Бью его в бок ногой, лишь бы прикоснуться. Он ловит стопу, с силой сжимает своей лапищей… И меня начинает потряхивать.

«Не самый тонкий контакт. Не самый чувственный!» – внушаю себе по уму.

Но мое тело решает иначе. Пульсирующее влагалище толчком выталкивает щедрую порцию секрета. Дергаю ногой, пытаясь отобрать ее у Нечаева. Мне же срочно нужно свести бедра вместе! Но он не отпускает! Запускает себе под мышку, притискивает бицепсом, и моя стопа начинает елозить о его горячий торс.

Мамочки… Я же сейчас описаюсь!

Можно, конечно, долбануть его по-серьезке. Так, чтобы задохнулся и поймал звездочки. Я же МС! МС, который неспособен причинить боль тому, кого любит.

– Я тебя сейчас поколочу… – угрожаю отрывисто.

Он смеется.

– Попробуй.

Дурак!

Дабы не скандалить, врубаю первую попавшуюся документалку. Обожаю их! Но тут не могу включиться. Даже название исследуемого сооружения не слышу. Улавливаю лишь то, что храм, вырубленный внутри скалы, был построен примерно в VIII веке.

Мозг бороздят мысли. От тревожных и истеричных до не менее яростных пошлых.

Егор непрерывно поглаживает мою ногу. У меня мурашки шишками стоят, а он кажется таким расслабленным! Сосредоточенным на выпуске и немножко сонным. Рано ведь встал – на шесть утра была первая тренировка по хоккею. После второй он, очевидно, выжат. Плюс еда, возможно, разморила – папа всегда об этом после ужина говорит, становясь ленивым, как удав, проглотивший корову. Нечаеву вообще не до секса, должно быть… Но это сейчас. А завтра, когда очередная станет вешаться, что будет?!

Господи…

Я умру! Я умру! Свихнусь, а потом умру!

– Как ты ее заставил? – хриплю, когда он передает мне бокал с вином и сам неожиданно прям из бутылки отпивает.

Давно не бухал. Сейчас зачем?

Что, если все же собирается раствориться во мне без остатка???

– О чем ты? – шепчет, с той же размеренностью поглаживая мою ногу и незаметно добираясь до колена.

– Эмилия… – выплевываю, рассыпаясь в чертовых переживаниях. Никакое вино не способно их притупить, хотя пью я усердно. – Почему эта мышь сделала тебе минет? Как ты это инициировал?

Он застывает, резко облизывает губы и каким-то странным рывком переводит дыхание.

– Я не собираюсь это обсуждать, – рубит в итоге.

Я от злости аж задыхаюсь. Перехватывает за грудиной, стискивает, во все стороны давит. Приподнимаюсь, опасаясь, что от этих чувств расплющит. Они же, как бетон, заполняющий все пространство и стремительно, мать вашу, схватывающийся.

– Отсасывать левому чуваку – это так по-шлюшьи! – даю в гневе крайне радикальную оценку.

Ладонь на моей ноге замирает.

Я тоже цепенею. Не моргая, впиваюсь в профиль Нечаева взглядом. Вдруг пропущу какую-то эмоцию? Обидится он за нее? Разозлится? Что???

Но реакций особо нет.

Егор лишь повторяет:

– Я не собираюсь это обсуждать.

По моему самолюбию бьет и его упрямство, и то, что голос на репите стал жестче.

Делаю большой глоток вина и демонстративно смеюсь.

– Почему? Что-то к ней чувствуешь? Минет привязывает? Хотел бы еще? – допытываюсь, не жалея яда. – Все норм с ее идеальностью? Не померкла? Как ты ее защищаешь! Прям личный рыцарь! А я, видимо, тварь! Такую пару разбила!

– Тормози, – бомбит Нечаев, озираясь и заставляя меня реально заткнуться. Стопой чувствую, как тарабанит его сердце, но выглядит он абсолютно ровно. – Меня учили не говорить плохо о друзьях, даже если они бывшие. Когда мы их говном кроем, себя же закапываем. Свой чертов выбор в этот гной трамбуем. Часть себя, блядь.

Да, Егор Нечаев не только красивый, еще и говорит так, что жизнь на паузу встает. Невозможно не восхититься мудростью и силой, которыми он обладает. Невозможно не задуматься. Невозможно не позавидовать.

Но есть ведь еще и ревность. Она, как ни шатает, всему голова.

– Ни фига себе друзья! Эмилия тебе сосала! Она, блядь, была твоей девушкой!

Лицо Нечаева не меняется.

– Тем более.

– Знаешь… – продолжаю брюзжать. – Ты, конечно, идеальный, Нечаев. Но меня подобным образом не воспитывали. Будь готов, что когда мы…

– Так учись от меня, чтобы позже передать нашим детям, – перекрывает тяжелым тоном.

И я замолкаю.

Грудь распирает. Слишком уж много чувств там дозревает. Они бьют по мозгам, переключая сознание в иную фазу. Однако обсуждать подробности нового состояния мне не хочется. Сначала я плыву, словно в эфире, а после… Нащупываю выданную Нечаевым опору, вцепляюсь в нее мертвой хваткой и, подбираясь к эмоциональному выгоранию, будто бы выключаюсь.