Никто меня, ясное дело, как было заявлено, не отлупил. Если совсем объективно, даже толком не отругал. Потому я, понаглев, и переместилась поближе, устроив задницу на рабочую поверхность, которую использовал Нечаев.

Хотелось смотреть на него и… чтобы он смотрел на меня. Егор, конечно, прямым взглядом не баловал. Но периферийно ведь держал в зоне, верно? Я ловила, когда, казалось бы, занимаясь своим, скользил по груди, бедрам, ногам… Чувствовала себя красивой и очень-очень желанной. Между нами неизменно полыхало, аж воздух ощущался горячим, и сохли все слизистые. У Нечаева, я уверена, эффекты были схожими.

– Что? – реагирует на мою болтовню с некой рассеянностью, словно лишь под конец включился. Нож на мерном нарезании зелени, еще раз со стуком соприкоснувшись с доской, стопорится. Егор хмурится, вздергивает бровь и прошивает меня взглядом, заставляя мурашек бежать. О, они те еще паломники! В этот раз местом сбора выбирают солнечное сплетение. Вы скажете, что это невозможно, но факт останется фактом: именно там они взрываются мощнейшей дрожью. – Какой еще станок? Ты сейчас мою семью с тайным орденом сравнила? Что за бред?

Но ухмыляется ведь!

Я, крутнувшись от невозможности сдерживать волнение, веду плечами, прижимаю к тому, которое ближе к Нечаеву, подбородок и тоже улыбаюсь.

– Про станок это Юния придумала, потому что вас четверо, и все строго по ГОСТу.

Не успеваю закончить, Егор разражается хохотом. Причем от души так, распрямляя грудную клетку и запрокидывая голову.

– Что-о? – негодую, но сама тоже смеюсь. – Ну реально же! Явно есть какие-то секретные технологии! Вам просто еще не передавали, потому что рано детей делать! Вот женишься, узнаешь – не до смеха станет!

Его лицо собирается. Взгляд сгущается, хищно рыскает по мне. Благо без конкретного напряга. Агрессивного сопротивления в разы меньше, чем раньше. Скорее… Мм-м, вокруг нас зарождается какая-то особая чувственность, в которой мы, двигаясь вслепую, прощупываем, насколько за последние дни сдвинулись наши границы.

Они ведь сдвинулись?

Я принимаю Нечаева как-то иначе. Я сама по себе гибкая, текучая, умеющая балансировать. Все это на инстинктах. Словно есть уверенность, что он полностью мой. Так и надо? Да, да, наверное. Даже рельсы, когда по ним мчится поезд, выдерживают не потому что крепкие, а потому что пружинят.

И вот тогда это происходит – наши взгляды сцепляются. Плотно, будто на века. Удерживают друг друга, и отнюдь не давлением. Накал есть, но сейчас он полностью комфортный. Сексуальный, тягучий и размягчающий.

– В какой момент ты это придумала? – спрашивает Нечаев с той показной небрежностью, за которой на самом-то деле стоит маниакальное внимание к деталям и тотальный контроль.

Черт.

– Говорю же, все Ю…

– Я не про станок, Ага. И не про Ю, – поясняет спокойно, но с некоторым нажимом. – Когда ты замуж собралась?

У меня спирает дыхание. Делаю все возможное, чтобы быстро и незаметно его восстановить. Слава небесам, Нечаев как раз отходит к плите, так что справляюсь.

– Если честно, не знаю… – шепчу тише, чем хотела бы. Из-за этого чувствую недовольство, но подавляю его, понимая, что они могут привести к нежелательным результатам. Пока копаюсь в своей голове, подбирая нужный эзопов[1] шифр, Егор, не отрываясь от лопатки, с которой пробует соус, скашивает взгляд. Мурашки, покидая точку сбора, разлетаются по всему телу, давая понять, что там им удалось подрасти и накопить энергии. – Может, когда мы встретились в клубе, и стало ясно, что жирной точки в отношениях в обозримом будущем не будет? – выдыхаю спешно, не успевая подумать. – Я устала от качелей, с которых мы, к тому же, периодически падаем, расшибая бошки. Я хочу определенности, гарантий, прав… Хочу знать, что ты не уйдешь.

В голове гудит от собственной искренности. Я даже сглатываю, хотя нечем, надеясь унять шум, и делаю только хуже. В ушах появляется тонкий, нервный, дико раздражающий звон.

Сердце колотится. Скачет, словно дурное. И при этом на паузах умудряется с крайним трепетом сжиматься.

Вдруг он услышит, поймет, примет?

О-о, Боже! Как же все сложно!

Оставив лопатку на подставке, Егор смещается, чтобы ограничить мои бедра ладонями и резко нависнуть сверху, сковывая четким доминирующим взглядом все мое внимание. Задрав голову, смотрю не моргая. Тяжело дышу.

– Ты вопила, чтобы я уезжал, – напоминает, не двигаясь, но слегка задевая мои ноги большими пальцами.

Судорожно стискиваю их и, кажется, краснею. Вся. Полностью.

– Это были эмоции.

Он тут же, не дав толком выдохнуть, вваливает:

– Все сказанное?

В этом на первый взгляд спокойном вопросе сквозит напряжение.

– Не все, но… – сиплю рвано. И подчеркиваю важное: – Я не хочу, чтобы ты улетал.

Нечаев не отпускает. Продолжает изучать, черпая подтверждение моих слов.

В моем теле находится не меньше трех зон, реагирующих на эту требовательность лихорадочным сжатием. Не стоит это показывать, но мне не до скрытности. Дернувшись, я подаюсь вперед, из-за чего врезаюсь Егору в лоб.

Он не сдает позиции. Просто спрашивает:

– Останемся сегодня здесь? На ночь.

Прежде чем его скулы снова станут каменными, ловлю один короткий выдох, и рот заполняется таким количеством слюны, словно где-то прорвало дамбу. И все же, консервируя его вкус в себе, мотаю головой.

– Нет, – добавляю твердо.

Нечаев выдает едкий смешок, шумно тянет носом воздух и высекает:

– Думаешь, со штампом качели тормознут? Это, блядь, не прививка от бешенства, лукавая.

Выдерживаю вскипающий взгляд, неосознанно выдвигая подбородок и задирая его повыше.

– Думаю, со штампом я буду знать, что имею для тебя значимую ценность. Что ты хочешь меня достаточно сильно. Что наши отношения стоят всего.

Он молчит. Всматриваясь, душит своей энергетикой. Заставляет дрожать.

– Все или ничего, значит. Без сдвигов, – подытоживает жестко. – Понимаю. Сам такой. Добра не выгорит, – продолжает с той же мрачностью. И вдруг выкатывает условия: – Станешь моей – делаю с тобой все, что захочу. Рот свой на людях держишь закрытым. Слушаешь, что я говорю. Ебаный моделинг первым на хуй идет. Не будет такого, чтобы с моей жены на толпу слетали трусы.

Вдыхаю, и легкие едва не лопаются. Грудную клетку резко зажимает.

Это оно? Оно? Нечаев врубил рассмотрение? Неважно, что вымогает взамен. С этим позже решим. Сейчас я не способна выдернуть тонущую в черных глазах абьюзера волю.

– Эм… Я все равно здесь не останусь. Но ты можешь ночью прийти ко мне. Посмотрим какой-нибудь фильм? – заискиваю, словно полоумная.

Егор не говорит ни «да», ни «нет». Вместо этого снова командует:

– Поставь на стол приборы и садись. Ужинать будем.

Но, прежде чем отойти, стискивает низ моего лица пальцами и обрушивает на меня тот самый поцелуй, которого я ждала еще в дороге.

Взрывной. Голодный. Запечатывающий.

[1] Эзопов язык – способ художественного иносказания, использующий намеки, аллегории и метафоры для маскировки истинной мысли.

Нарушения сна затягиваются. Правда, причины теперь совсем другие. Приятные.

«И пусть… Пусть это длится… Господи, умоляю, пусть это длится вечность…» – пьяно думаю я на следующее утро, сладко потягиваясь, но не спеша открывать глаза.

Тело отзывается легкой тягучей ломотой, будто весь тот сексуальный марафон с акробатическими выкрутасами мне не просто снился... Стоит сознанию догнать соответствующие видения наяву, пробуждаются мурашки. Выскочив на холку, потревоженное войско срывается вниз, чтобы понестись беспокойной и, клянусь, бесконечной волной по вверенным им владениям с жестким намерением обороняться.

Поздно, родимушки, над этим прекрасным телом уже надругались.

Ну, по крайней мере, во сне.

Улыбнувшись, выдаю какой-то очень уж шумный, дребезжащий вкраплениями посторонних звуков вздох. Упорно не желая разлеплять веки, перекатываюсь на бок, сгибаю ногу в колене и кидаю ее на свернутое в горбатый вал одеяло. Верхний угол подтягиваю под щеку. Устраиваюсь поудобнее и, тихо радуясь выходному, позволяю себе предаться воспоминаниям.