Смеемся и, кажется, даже с этим действием разбрасываем по залу искры.

– Чью шарманку тянут? – спрашивает Егор, кивая в сторону музыкантов и принимаясь за стейк.

Я машинально оглядываюсь. Так получается, потому что мышление заторможено. Даже лоб морщу, чтобы распознать то, что обычно с полуслуха улавливаю.

– Штраус. «Голубой Дунай», – выдаю отрывисто.

– Тебе нравится?

– Да. Я люблю этот вальс.

Потягивая шампанское, наблюдаю, как Нечаев ест. Он вроде сосредоточен на блюде, но часто поднимает глаза, чтобы посмотреть на меня.

– А кого больше любишь? – задав этот вопрос, отчего-то вызывает смущение. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поерзать и не отвести взгляд. – Я имею в виду композиторов, – уточняет и сам в характерных для него местах подгорает. Скулы и уши неизбежно наливаются кровью. Хм. Той кровью, с которой я, по не совсем понятным мне самой причинам, жажду смешать со своей. Хм. – Всегда было интересно, кто тебе больше заходит?

Я улыбаюсь, ощущая острую нехватку воздуха. Внутри, по критическим точкам – и жжет, и стягивает, и странными импульсами разбивает.

Хорошо, что появляется официант. Пока он ставит на стол устрицы и доливает мне шампанского, отвечаю относительно спокойно и предельно коротко:

– Паганини.

– Это потому что после него мы подрались? – вваливает Нечаев.

У обслуживающего нас парня дергается бровь.

Я усмехаюсь.

– Отчасти. Потому как по духу мне все же ближе Вивальди.

– А подробнее? Помню, он был священником, – растягивает с двусмысленностью, которая, конечно же, направлена на меня, а не на Вивальди.

– Как по мне, это самая малозначительная деталь его биографии. Говоря о Вивальди, я бы назвала его бунтарем и авантюристом. Именно его насыщенная скандалами и интригами жизнь буквально отражалась в созданных им произведениях. Многие, кстати, считали Вивальди слишком шумным, стремительным и резким. И все же, именно он, а не кто-то заунывный, сделал сольную скрипку центром концерта.

Нечаев крайне внимательно меня слушает. А после ровным тоном заключает:

– Все ясно. Реально по духу прям ты.

Официант в очередной раз желает нам приятного аппетита и уходит.

Я осторожно набираю в грудь воздуха и фокусируюсь на устрицах. Егор тоже на них смотрит – с сомнением и легким опасением. Тот же посыл адресует, вскидывая взгляд, мне.

– Не спеши. Подумай, точно ли тебе это надо. Никогда не поздно бросить херовую идею, не доводя ее до реализации.

Я киваю и с волнением снимаю с блюда одну из раковин.

– Если честно, страшновато… – бормочу, осознавая, что вид устрицы не то что бы аппетита не вызывает, даже доверия не внушает. – Это точно можно есть?

– Блядь, оставь, – толкает Егор на удивление участливо. Поймав явно встревоженный взгляд, я улыбаюсь лишь потому, что меня греет его беспокойство. Проверяю специальной вилочкой, отделена ли устрица от стенки, и слегка выжимаю над ней лимон. Желудок протестующе сжимается. – Блядь, – бомбит Нечаев с той же искренностью. – Когда такое было, чтобы ты давала заднюю, да, Ага? – поддевает со смесью гордости и осуждения.

Отсалютовав ему раковиной, подношу ее к лицу. Пульс серьезно учащается, но я, конечно же, не пасую. Закидываю устрицу в рот и резко смыкаю губы.

Первой мыслью, разбивающей мозг, следует немой крик: «Это отвратительно!».

Раздув щеки и расширив глаза, застываю, не в силах глотнуть. С невольным ожиданием помощи в ужасе таращусь на Егора. Он в ответ выдает столько переживаний, словно я у края пропасти стою.

– Да еб твою… – выдыхает сипло и адски нервно. – Плюй, – командует, подсовывая мне одну из пустых тарелок. – Плюй, сказал.

Но я совершаю героическое усилие, со свистом тяну носом воздух и глотаю. Сразу после этого хватаю со стола бокал и махом высаживаю содержимое. Еще с четверть минуты обмахиваюсь руками, чтобы остановить уже готовые пролиться слезы.

– Ты, блядь, сумасшедшая, – ругает меня Нечаев, со стуком возвращая тарелку на стол и двигаясь в кресле значительно больше, чем обычно.

Кажется, что сам не против чего-то крепкого бахнуть. Явно не шампанского.

– Я просто хотела попробовать… Поставить галочку… – оправдываюсь слабым голосом, промокая попутно салфеткой уголки глаз. – Если бы я не проглотила, не считалось бы…

– Ну, естественно! О чем речь? В этом вся ты!

– Не кричи на меня, – не прошу, а ною, обиженно поджимая губы.

– Вообще-то я не кричу.

– Да… Но по тону слышно… – мямлю я, жалобно скребя ногтем по носу.

– Ах, тон тебе мой не по душе, – отбивает Егор сардонически. – Тут уж, соррян.

В этот же момент, как назло, будто из воздуха материализуется официант.

– Могу я быть чем-то полезен? – вкидывает свою порцию беспокойства. – По устрицам все хорошо? Если вкус показался слишком интенсивным, могу заменить на другой сорт.

Вот же гадство…

Я зажимаю пальцами нос и слегка подкатываю глаза, чтобы собраться с духом. Но смотрю в этот момент на Нечаева, в воздухе что-то трещит, и мы вдруг разражаемся хохотом.

– Все в порядке. Дело не в сорте, – успокаивает Егор официанта чуть позже. Тот смотрит на меня и с явным пониманием дела улыбается. – Просто уберите блюдо. И принесите моей девушке обычные человеческие спагетти.

«...моей девушке…»

Он так назвал! Значит ли это, что у нас тот самый статус? Или это всего лишь удобная формулировка для простоты коммуникации?

На моих затылке и плечах собирается столько мурашек, что невозможно не содрогнуться. Кажется, что каждая единица под напряжением да еще и со своим пульсом. Не стоят на месте. Дергаются и раз за разом пускают по моей коже тонкие нити тока. Но основной трепет, конечно же, раскрывается внутри. Сам по себе он самый что ни на есть робкий, и тем не менее сбивает работу сердца.

– Разумеется, – услужливо заверяет официант. – С морепродуктами, вонголе, крабом или, может, трюфельным соусом?

– А нормального ничего нет? – хмурится Нечаев. – Хотя с морепродуктами, я думаю, пойдет.

– Егор, – вмешиваюсь мягко. – Раз уж ты выбрал за меня спагетти, – акцентирую так же осторожно, но чтобы он меня услышал, – то я выберу соус. Трюфельный.

Небольшая пауза, и мой парень кивает, давая официанту знак действовать.

Примерно через четверть часа мы снова смеемся, споря, чем пахнет трюфель.

– Это, блин, бытовой газ, – утверждает Егор. – Как будто рядом кто-то баллон отвинтил.

– Нет. Ты прикалываешься, что ли? Это изысканный мускусный аромат! Очень элитный!

– Ага, да. Самое важное, что элитный. На вкус хоть съедобно?

– Вкус интересный, да…

– Все понятно, – ржет он.

Никаких ежей я, естественно, пробовать не рискую. Слишком много впечатлений для одного дня. Покидаю ресторан своей мечты полуголодная, но при этом безумно счастливая.

Спускаясь к морю, мы не перестаем хохотать.

– Соррян, конечно, но это выглядело, как будто туда кто-то соплей даванул, – вспоминает Егор мои устрицы.

– Ощущалось так же, – шепчу я, утирая выступившие во время смеха слезы. – Еще и пахло кошмарно.

– Ты бы видела свое лицо! Глаза огромные, щеки тоже… Я был уверен, что ты лопнешь!

– Дурак! – ругаюсь и фыркаю, но ржу вместе с ним.

– Ну а трюфель… Реально зашел?

Я мотаю головой и с еще более поразительной честностью признаюсь:

– Нет. Я выделывалась.

Нечаеву это, судя по всему, очень нравится. Он больше не смеется, но улыбается. Самое волнительное, что в этой улыбке угадывается, как строгость, так и нежность.

– Я так и знал. Видел по лицу.

Мне так сильно хочется прижаться к нему, что это желание, будучи запертым, превращается в новый вид живности, поднимаясь от груди до ключицы, застревая в горле и разбегаясь оттуда по всему телу навязчивым зудом.

– Это фиаско. Полный провал. Из всего, что я заказала, вкусной была только икра, – говорю, понимая, что разговор подсдувается.

– Хотя бы так, – отзывается Егор сипло.