Вдруг что-то мимо кассы вальну? Надо обдумать. Взвесить каждое слово.

Чтобы забить паузу, да и просто из голодного любопытства, пока движусь к Аге, чтобы помочь ей сесть за стол, бегло изучаю его богатство. Мясной нарезкой, зеленью, овощами и фруктами в наше время в принципе не удивить. Тем более, что я сам все добро покупал. Но подача от Филатовой – искусство, которое не в каждом мишленовском ресторане увидишь, а бывал я во всяких. От Немезиды все настолько изящно… Охуенно эстетично. Я подвисаю.

Ну и этот ее Веллингтон… Собственной персоной, блядь.

Если судить цинично, на вид, как батон на подложке из пятнистых листьев. Но я ведь знаю, что в середине за кандибобер. В курсах и связанных с его приготовлением заморочек.

Мать вашу…

Только из-за этого церемониального артефакта есть стойкое ощущение, что я, сука, на приеме государственной важности веке так в девятнадцатом, а то и восемнадцатом.

Я стараюсь сдерживаться, но глаза от непроходящего ступора так и лезут на лоб.

Она сделала это для меня? Серьезно? Или просто выебнуться хотела, мол, могу?..

Упершись ладонями в колени, беру наклон, ровняя голову параллельно столу, чтобы получше рассмотреть главное блюдо. Не покривив душой, могу отметить, что выглядит оно не только величественно, но и реально аппетитно, хотя бы за счет румяной корки.

Но я это я. Тем более, на взвинченных нервах.

Теряясь в эмоциях, присвистываю и грубовато шлепаю:

– Нихуя себе кирпич!

Стопудово, Филатова не такой фидбек ждала. Все-таки подняться от заварки чая до кухни дворцовых приемов – это вам не убогий шахер-махер. Надо ценить! Но у меня в моменте словарный запас размножившейся по альфатеру[1] гнили.

Что там Ага говорила про врожденное благородство? Функция на охуях утеряна напрочь. Я от самого себя в ахере. Но как выплывать? Немезида накрыла для меня королевский стол. Для меня, блядь.

Включается какая-то музыка – что-то из классики, при участии нашей любимой скрипки… И от складок платья Филатовой медленно отделяется огромный тесак. Точнее, рука, конечно. Уже в ней нож. Нож, сука.

Вот откуда эта улыбочка.

Быстро подавшись к Агнии, ловко отбираю у нее холодное оружие.

– Я порежу, – вызываюсь по факту.

Немезида не сопротивляется, но шипит:

– Не испорти.

– Еще бы я посмел, – бубню без какого-либо просчета, не взвешивая.

В любом случае она не расслабляется. Наблюдает за мной, когда заношу нож над чертовым Веллингтоном, с таким напряжением, словно перед нами младенец, которому я должен перерезать пуповину. Одно неверное движение, и она лично порубит меня на куски.

Ебалась бы ее готовка… Лучше бы я пельменей поел!

Касаюсь лезвием корки, примеряясь.

– Так? – уточняю сдавленно.

– Ближе к краю, – цедит Филатова. – Куски не могут быть такими толстыми. Это некрасиво.

Перемещаюсь и снова застываю.

– Пойдет?

– Да. Здесь режь, – выдувает шумно и нервно. – Следи за нажимом, Нечаев. Он должен быть не слишком сильным и не слишком слабым. Средним.

Средним, блядь?

Впервые ловлю себя на мысли, что трахаться с ней будет непросто. Там тоже придется все делать идеально.

Челюсти клинят, нос прекращает тянуть воздух, на висках повисают капли пота… Нож не двигается.

– Если ты ошибешься, и кусок развалится… – язвит Немезида, предупреждая.

Выругавшись, давлю на Веллингтон. Корка с хрустом поддается, без проблем пропуская лезвие к мясу, а там уж интуитивно нащупываю нажим, позволяющий отсечь безупречный ломоть. Хер знает, по каким приборам шла Филатова, но, глядя на срез, не могу не отметить, насколько идентичную толщину грибной прослойки, ветчины и самого теста по всему диаметру Веллингтона она выдержала.

– Ну? – отбиваю самодовольно, вскидывая на Агу горящий взгляд. – Че ты там про ошибки втирала? Лук эт ми, хабиби[2], – вваливаю на гиперуверенных, указывая большими пальцами в грудак. Смеюсь и разжевываю: – Видала, как попадаю? И так во всем.

Ага улыбается, но вместе с этим и прищуривается… Золотое сочетание.

– Продолжай, – командует, явно испытывая.

Я, блядь, азартный. Принимаю вызов, понимая, чем рискую. Ненавистное дребезжание скрипки уже тупо по нервам режет. Но я сосредотачиваюсь и отпиливаю еще четыре идеальных шмата. После, заранее перестроив дыхание, демонстративно откладываю нож.

Мало ли… Вдруг дальше удача покинет?

Вот теперь Ага расслабляется. Выпустив тихий и крайне нежный вздох, встряхивает волосами и смеется. Не люблю сироп и пафос, но тут прямым текстом скажу: смеется как колокольчик. Этот звук, как та самая «лапша», накрывает мои уши, а в груди и вовсе отзывается резкими пробоями. Дыхание сбивается. По телу фигачат молнии. Все это будто острая аллергическая реакция, заканчивающаяся отеком Квинке. Язык липнет к небу. Глотку сдавливает.

Немезида же еще разок вздыхает, поливает тарелки какой-то коричневой жижей по типу соуса и поочередно подставляет каждую, чтобы я бросил на них по куску Веллингтона. Пока она расставляет порции, прочищаю горло и берусь за вино. Откупориваю бутылку и разливаю красное по бокалам.

Помогаю Аге сесть.

Задерживаясь над ее головой, пользуюсь возможностью, чтобы, наконец, поблагодарить.

– Ты превзошла себя и еще полмира, – шепчу, целуя в макушку.

Немезиду рубит дрожь. Меня, ясен пень, разбирает следом. Со стоном утыкаюсь лицом ей в волосы и застываю.

– Пол? Всего-то?

– Дал маху, признаю. Весь мир. Ты круто ультанула.

Я бы напрягся сильнее, если бы в моменте чуть меньше висел. Втягивая запах Аги, ловлю такой мощный внутренний разъеб, аж подкидывает.

– Может, сразу в койку?.. – сиплю, нагло заглядывая в шикарное декольте Королевы.

Она цокает языком и дергает меня за штанину, чтобы вывести из-за спины… Вот лучше бы член потеребонькала. Я бы взвыл от счастья. Все-таки самого факта, что она для меня готовила, достаточно. Похер, что с обеда не ел, голод перекрывают другие, более сильные желания.

Хочу закинуть Немезиду на этот стол и порвать на ней платье, чтобы лишь в том драном белье осталась. Хочу, чтобы ее глаза закатились, рот исказился… Чтобы прохладный голос сорвался и вылился кипучей лавой в длинный, беспомощный стон. Мне похуй, каким именно способом я этого добьюсь. Предрассудков и запретов давно нет. Но финальным броском должен быть мой член между ее ног. Я устал рисовать этот гол. Все спустить готов, лишь бы войти в нее и закрыть этот гештальт. Все.

«Ох, Нечаев… Ты временами из-за своего воспитания чертовски подтормаживаешь…»

Голод – свежая потребность, а одержимость Филатовой – хроническая, запущенная до стадии обширного телесного сепсиса и маниакального крена по психофазе. Выбор, как никогда, очевиден.

– Давай уже сделаем это, Ага, – давлю, теряя терпение. – Ты же любишь меня… А я люблю тебя. Мы в любом случае поженимся. Я, блядь, больше не могу ждать. Все вокруг пускают слюни… Я должен знать, что ты моя.

– Я твоя, Нечаев. Я разрешаю тебе на себя кончать, – отражает она, не оборачиваясь. Используя тот самый выверенный и стабильный переговорный тон, лихо дрифтует по краю моей адекватности. – Это немало.

– Мне мало. Уже мало, – шумно отбиваю я. – Думаю, пора завязывать с этой детской возней. Либо норм трах, либо ничего. Я не железный. Каждый раз держать себя на цепях – полная хуйня.

Куда я лечу? Сам прозреваю. Озвучиваю и, блядь, просыпаюсь, словно до этого тупо лунатил. А ведь уже верил в себя. Думал, что неплохо лавирую, чувствуя надвигающийся шторм. И вдруг – на, нах. От меня же рвануло.

Как откатить назад? Я, сука, не знаю. Наверное, надо просто извиниться. Но я больше ни слова выдавить неспособен. Заклинило, на хрен.

Плечи Филатовой напрягаются, сиськи на резком вдохе поднимаются, пальцы нервно теребят столовые приборы… Мать вашу… Жду, когда она заорет.

Однако…

Никакого крика не следует.

– Садись, Нечаев. Мне не терпится, чтобы ты попробовал, – тарахтит с безмятежной легкостью, словно сказанного мной не было. – Не зря же я убила на кухне столько часов.