– Потрясающе! – едва замер последний камень как возле меня оказались все трое старших коллег, заглядывая в темноту колодца. – Ну что, идём? Лука, ты вперёд. Алабашев тебя признал, значит даже если будут ловушки, на тебя не подействуют.

– Будем надеяться, что их нет, – я зажёг над собой небольшой светляк и медленно двинулся вниз. – Так себе ощущения, честно говоря. Словно в какую‑то пещеру погружаешься.

– Не думаю, что ход будет сильно глубоким, – следом за мной двинулся Коротков, затем Небогатова и закрывал шествие Спиридон Иванович. – Сильно углубляться не было смысла. Скорее всего тайник находится на уровне водяной жилы.

– Да это понятно. – я действительно разумом был полностью согласен, но ощущения от этого не менялись. Подсознанию не объяснишь, что опасности нет, оно, опираясь на память предков, буквально кричало, не лезь туда, дурак, оно тебя сожрёт. К счастью, я довольно быстро достиг дна. И там на самом деле оказалось русло, уходящее куда‑то далеко на север. – Я спустился! И тут, похоже, тайный ход.

– Логично, – пришедший следом Всеволод Кириллович запустил светляк по получившемуся коридору и тот улетел куда‑то вдаль, скоро став едва заметной точкой во тьме. – Алабашев был матёрым волком. Такой никогда своё логово без запасного тайного выхода не оставит. Не удивлюсь, если и выходов из этого рукава куда больше одного.

– Я вам больше скажу, скорее всего там ещё и тайные отнорки есть, ведущие в погреб какому‑нибудь крестьянину, который ни слухом ни духом об этом. – подтвердила Акулина Сафроновна. – Но их позже поищем. Давайте сначала с основным дело закончим. Лука, открывай!

Я подошёл к арке в стене, забранной тяжёлым камнем. В отличии от лестницы в колодце, заговор её не открыл, но так и должно было быть. Старый опричник действительно подстраховывался и перестраховывался, не доверяя никому. И если вода уходила по заговору, то дверь отрывалась совсем другим способом. Так что даже если кто‑то сумел бы выпытать у него один ключ, он не подошёл бы ко всем дверям. А попытка взломать вызывала бы обрушение русла, мигом похоронив под землёй любителей чужого добра.

К счастью я знал что делать. Поэтому последовательно положил руки на несколько ничем не отличающихся от других кирпичей, выпуская лучики силы строго в заданном порядке. И стоило мне коснуться последнего как кладка дрогнула, и камни начали двигаться, освобождая дорогу. Несколько секунд и в арке появилась дверь, обрамлённая кирпичами. Я шумно выдохнул и шагнул вперёд. Получилось! Осталось лишь самое сладкое, получить то самое наследие, ради которого всё и затевалось.

– Старый параноик, – в отличии от остальных Небогатова мгновенно срисовала как я открывал эту дверь и поняла, чем грозила ошибка. – Наверное, поэтому и выжил. Ну что, Лука, посмотрим, чем тебя одарил опричник.

– Чувствуете родную душу? – подколол я пожилую магичку. – всё же коллега.

– Ты не поверишь, сколько грязи приходится иногда выметать, – даже не подумала смутиться та. – Потому пусть лучше собачьей головы у седла бояться, чем страну по кускам растащат. Ты ещё молодой и не понимаешь многого, но натура человеческая не меняется. Сколько бы мы не строили новое общество, всегда находится кто‑то, кто считает, что заслуживает больше того, что сделал. Или что ему кто‑то что‑то должен просто по праву рождения. Или просто тот, кто не может видеть добро в чужих руках. Кому мало власти, мало денег. И если для таких не будет пугала, мы закончим очередной Семибоярщиной и чужеземным правителем в Кремле. Так что пусть лучше боятся метлы да собачьей головы, чем чувствуют себя безнаказанно. Запомни это, Лука. В жизни пригодится. И давай уже смотреть, что тут есть, а то я от любопытства просто лопну! Тут клад двухсотлетней давности, а мы лясы точим! А ну подвинься, я сама посмотрю, а то с вами каши не сваришь! Ого! Лука, а ты теперь богатый жених! Столько добра разом привалило!

– Итак, сундуки зачарованные, дубовые, оббиты бронзовыми листами, шесть штук, – Акулина Сафроновна сделала пометку в блокноте. – Пищаль фитильная, середина семнадцатого века, одна штука.

– Скорее начало, – поправил коллегу Косицын. – В целом они особо не изменились за это время, но есть небольшие нюансы в отделке.

– Хорошо, пишу начало семнадцатого века, – не стала спорить Небогатова. – А это что у нас? Мушкет?

– Нет, это тоже пищаль, – Спиридон Иванович вскинул тяжёлое ружьё, приложившись к прицелу. – Но уже кремневая, конца семнадцатого века. Гораздо более совершенная по сравнению с предыдущей. За счёт того, что начали использовать кремень выстрел получался куда более стабильным и быстрым. Не было нужды каждый раз зажигать фитиль и мысленно молиться, чтобы тот не потух. Что сделало огнестрельное оружие более эффективным и опасным.

– Давай ты лекцию об вооружении чуть попозже прочитаешь, – оборвал его Коротков, крутящий в руках помесь бердыша с посохом мага. – Нет, ты смотри как интересно сделали. Центральный камень получается прикрыт лезвием топора, от чего можно рубиться в полную силу не опасаясь повредить медиатор, и при этом очень быстро переключаться с каста на рукопашные атаки. Только я слышал, что стрельцы использовали бердыши как подставку для пищалей, а при такой конструкции этого сделать не получится.

– Ну Всеволод Кириллович, это же миф! – возмутился Косицын. – Никто на бердыш пищали и мушкеты не клал! Для этого подсошники были специальные. И вообще…

– Вы чем спорить, лучше посмотрите какая красота! – вмешалась Небогатова, доставая из ножен саблю, блеснувшую в ярком электрическом свете золотой отделкой и драгоценными камнями. И для меня пояснила. – Это и есть довольно распространённые в то время жезлы‑сабли. Конкретно эта даже имя имеет. Агани ар‑Рих, Песни ветра с арабского. Обладание Алабашевым данной саблей зафиксировано в списках войска Московского. Нашли данные в московском архиве. Хороша, а⁈

– Да уж, – я с восторгом рассматривал сильно изогнутую саблю мозаичной дамасской стали, богато украшенную золотом и камнями. Явно потёртая рукоять и сколы на лезвии давали понять, что перед нами не парадно‑выставочный образец, а боевой клинок, прошедший долгий путь, а то, что он магический намекали волны отблесков, пробегающие по золочению и явно заметный воздушный поток, крутящийся вокруг клинка. – Любил Евлампий Арефиевич универсальность. Такой саблей можно продолжать рубиться, даже если сил совсем не останется.

– В этом и смысл, – женщина с видимым сожалением вернула клинок обратно в ножны. – Эх, где мои семнадцать лет. Сейчас такой жезл уже и не нужен.

– Почему это! – возмутился оперативник. – Я лично не откажусь, тем более что у меня воздух одно из главных направлений. Да и в целом те кто служат в особых зонах эту саблю с руками оторвут. На ней что, Лезвие ветра базово навешано?

– Какая‑то модификация, да, – подтвердила Небогатова. – Хорошо, согласна, погорячилась. Как личное оружие оперативникам – отличная находка. Лука, даже если захочешь отдавать Агани в счёт налога, продавать не спеши. Я клич кину по нашим ребятам, они выкупят.

– Да я сам выкуплю! – снова возмутился Косицын. – Или Ефим заберёт, у него воздух на пару процентов даже выше чем у меня. Это же именной жезл, вы чего Акулина Сафроновна, какой клич?!! Такие вещи нельзя выпускать из рук! Лука, считай я застолбил саблю. Как оценишь – сразу выкуплю!

– Застолбил, так застолбил, – покладисто кивнула женщина и тайком мне подмигнула. – Давайте продолжать.

Я поначалу не понял, что случилось, а потом до меня дошло, что она просто развела Косицына. Причём в мою пользу. Я не знал настоящей цены сабли и если бы сейчас Спиридон начал кружить, запросто сторговал бы у меня её по дешёвке. Не потому что он плохой человек, но своя рубашка ближе к телу. Но прозвучала фраза про клич и он тут же переобулся, предпочтя заплатить полную стоимость, но забрать оружие. И я его понимал. Сравнивать те же Старые кости с жезлами, что мы пользовались в технаре, это всё равно что ту же «Альфа‑Ромео» сравнивать с «Жигулями». Вроде бы и то и другое машина, те же четыре колеса, но на первой ты король жизни, а на второй – как бы не очень. И вроде бы тогда можно было Агани не продавать, но у меня уже был именной жезл, причём тоже боевой, да и кроме этого я и так получил куда больше, чем мог переварить.