– Вели́кий архистрати́же Бо́жий, Михаи́ле, победи́тель де́монов, победи́ и сокруши́ всех враго́в мои́х ви́димых и неви́димых, – трубный глас батюшки прокатился над замёрзшей рекой, заставляя анчуток корчиться от боли. – И умоли́ Го́спода Вседержи́теля, да спасе́т и сохрани́т меня́ Госпо́дь от всех скорбе́й…

Дальше я слушать не стал, шустро перебегая к охотникам, чтобы в азарте и мне солью не влупили. Оно конечно, не смертельно будет но очень неприятно. Я уже наслушался историй, как какие‑то пацаны лазали в колхозный сад за яблоками, а потом задницы отмачивали в тазу с водой, после очень близкого знакомства с двустволкой сторожа. Правда это или нет, понятия не имею, сада в Ужанихе не имелось, климат не тот, да и почва слишком влажная и солёная, но каждый, кто мне эту историю рассказывал, божился, что всё так и было. А мне не по рангу задницу в тазу мочить.

– Наддай мужики!!! – успел я вовремя, ибо охотники вошли в азарт и теперь лупили по бесятам со скоростью пулемётной очереди. А впереди всех был Владимир Владимирович, успевший расстрелять оба магазина с солью и теперь рубивший бесов обычной картечью. В другое время она бы их может и не взяла, но сейчас в сочетании с висевшими над головами Вифлеемскими звёздами и молитвой батюшки работала не хуже. Пусть не убивала, но ссаживала с небес и анчутки уже сами догорали в снегу, не имея возможности вырваться из‑под опасного для них света. – Покажем демоническому отродью Кузькину мать!!!

И действительно, мало‑помалу эта достойная женщина являлась каждому бесу. Анчутки метались надо льдом, уже не помышляя об атаке, а стремясь как можно быстрее сбежать, но благодаря своей природе не могли улетать далеко от проруби, из которой пришли, а та была плотно запечатана моим Щитом, который я поставил перед тем как убежать. Как чувствовал что пригодится, и действительно бесенята бились в него грудью, в надежде спрятаться от жгучих лучей, ядовитой соли и изгоняющей молитвы. Но не получалось, более того, мужики, смекнув, что над прорубью анчутки сбиваются в кучу стали бить именно туда, вынося за раз по несколько штук. Ну и я помогал как мог, атакуя волшебными ракетами. При удачном попадании они просто разрывали беса на куски, быстро распадающиеся жирным пеплом.

Избиение продолжалось ещё минут двадцать, пока от огромной тучи анчуток остались лишь одиночные твари, бестолково мечущиеся надо льдом и даже не помышляющие о нападении. Да и те уже дымились, Никодим всё это время не прекращал читать молитвы, и это работало. То один, то другой бес бессильно падали на снег и бились в страшных корчах, пока окончательно не сгорали. И ружья бахали всё реже, пока окончательно не затихли.

– Управились с божьей помощь. – несмотря на почти полчаса громкого пения на вполне себе серьёзном сибирском морозе, батюшка Никодим даже не охрип, и несмотря на растрёпанную бороду, потерянную шапку и клоками выдранные волосы, чувствовал себя бодро. – Помолимся же братия, во славу Господа!

Разгорячённые боем мужики послушно стянули шапки, выстроившись перед священником. Я оценил ход. Сейчас их кровь буквально кипела от адреналина. Конечно, вряд ли бы они стали хулиганить, но мало ли, что могли учудить по горячке. А так, даже тех десяти – пятнадцати минут молитвы хватило, чтобы немного остыть и начать соображать. И уже никто не хотел куда‑то бежать. Наоборот, накатила усталость, и одержавшие победу колхозники потянулись домой, переговариваясь на ходу и вспоминая особо эпичные моменты боя. Было понятно, что сейчас они придут домой, накатят, расскажут жёнам и детям о своей храбрости, но на этом всё и успокоится. Подвигов на сегодня им уже хватило.

– Держи своё ружьё, – протянул мне Сайгу Владимир Владимирович, не отправившийся вместе со всеми, а задержавшийся возле нас с батюшкой. – Баловство это, конечно, так садить, но сейчас прямо в тему пришлось. Но себе брать не стану. Мне и моей старушки хватит.

– Так я и не охотник, – я принял оружие, повесив на плечо. На другое закинул патронташ с пустыми магазинами. – А для моих дел такое даже лучше. Ну что, батюшка? Закончили здесь или вам ещё что‑то нужно?

– Молебен отслужить надо, чтобы всю бесовскую суть изгнать окончательно, да воду освятить, – обвёл глазами поле боя Никодим и принялся разоблачаться. Или наоборот? Короче снял фуфайку, оставшись в рясе и всех этих церковных одеяниях. – Нельзя так просто оставлять, враги рода человеческого могут обратно выползти из геенны своей. Но ты меня не жди. Я тут заночую, не откажут думаю, мне. А за помощь – спасибо. Если бы не ты, одолели бы супостаты. Как навалились, начали за бороду да волосы трепать, сил никаких читать дальше не было.

– Нет уж! – я вздохнул и покосился на егеря. – Вы идите, Владимир Владимирович, а мы с батюшкой тут закончим, да я домой его отвезу. Чего вас стеснять. А дело надо доделать, вам же воду завтра где‑то брать нужно будет. Вот мы тут и подчистим, чтобы неприятностей больше не случилось. А то как‑то ощущения не очень, будто мы мимо большой беды проскользнули. Так что лучше подстраховаться. А то мало ли.

Словно в награду за предыдущие проблемы оставшиеся десять дней до Рождества прошли спокойно. Да и сам сочельник выдался на удивление мирным. Я до самой полуночи ждал подвоха, несколько раз облетал деревню на скайборде, благо погода выдалась тихой и бесснежной, но ничего так и не произошло. Не шалили шликуны на своих железных санях, утаскивая железными крюками зазевавшихся селян в прорубь, не похищал детей Карачун, пробираясь в дома через трубу, даже черти и те, казалось, притихли, после бойни анчуток на реке Суме. Я лишь зря время потратил и изрядно замёрз. Всё же зимние полёты это прям очень такое себе, не моё прямо скажем. Даже Щит не спасает.

Отогревшись дома горячим чаем я оделся потеплей и влился в толпу празднующих. После Революции пришедшие к власти большевики изменили календарь с юлианского на Григорианский, но несмотря на сдвиг в тринадцать дней, дата Рождества осталась неизменной. И связано это было со многими факторами, в том числе мистическими. Всё же самая длинная ночь в году была штукой наполненной магии и тайн и оставлять в этот день людей без защиты не стоило. Однако, развернувшаяся после компания против церкви привнесла забавный парадокс.

Во всём мире Рождество считалось домашним праздником. Люди собирались семьями, накрывали стол, праздновали, пели песни, а утром разворачивали подарки оставленные под ёлкой или там в носках на камине. А вот Новый год уже считался чем‑то необязательным. Отмечать его ходили к друзьям или просто на площадь, где играла музыка и люди просто танцевали. У нас же всё было совсем наоборот.

Да, большинство советских граждан ходило в церковь, и в Рождество там яблоку было негде упасть. Но после литургии народ расходился и начиналось хождение по гостям. Редко кто встречал этот праздник дома. В основном предпочитали компании, молодёжь каталась с горок, играла в снежки, короче развлекались как могли. А вот уже в Новый год предпочитали собираться семьёй, ждать боя курантов, дарить подарки и проводить время с родными и близкими. Короче всё наоборот, чем в остальном мире, что очень смущало иностранцев.

Меня, впрочем, это не смущало, так что я с удовольствием присоединился к гуляющим на центральной площади села. Там была установлена ёлка, украшенная гирляндами, бумажными лентами, флажками, игрушками, серпантином и серебристым дождиком. Получилось красиво. Правда, альтер‑эго снова подбросил тень воспоминаний о громадной ели, возносящейся вверх на добрый десяток метров, сияющей и переливающейся всеми цветами радуги, но я привычно отмахнулся от неё. Такого просто не может быть. Ладно ещё ёлка, в Москве ставили что‑то подобное, создавая её на жёстком металлическом каркасе, но вот так светиться и сиять без магии невозможно. А я уже точно знал, что в родном мире моего спасителя магии не было.

– Счастливого Рождества, Лука Артёмович!!! – мимо меня пронеслась стайка старшеклассников. – С праздником!!!