Тело — чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.

Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.

Замираю, не решаясь коснуться.

Боюсь разрушить обоих этим резонансом.

38

— Спасибо, — голос звучит рвано и некрасиво, он похож на смявшуюся фольгу.

— За что ты меня благодаришь, Аристов? — в её тоне, собственно, тоже ни единой живой ноты, полная пустота.

Встаю вплотную, вдыхая запах детства и теплого лета. Рубашка на одной пуговице — жалкая преграда, сквозь которую я жадно впитываю её тепло.

Нас обоих колотит.

Болезненная судорога скручивает низ живота, стоит коснуться кончиком носа её затылка.

— За то, что не считаешь меня «терминатором». — Пауза, вдох. — За заботу. — Пауза, вдох. — За то, что Эмми меня любит.

Пауза.

Синхронно вздыхаем. Движение её пышных волос усиливает ягодный аромат — он заполняет лёгкие, лишая возможности мыслить трезво.

— Подслушивать нехорошо, — иронично фыркает она. — Не стоит благодарности, моя реакция — человеческий фактор. — Безразлично ведет плечом, к которому я тут же прижимаюсь губами. — А Эмми… я-то тут при чём? Не понимаю тебя.

Не чувствуя отпора, облизываю пересохшие губы и касаюсь ими тонкой кожи за её ушком. Слышу, как сбивается пульс, ловлю новый судорожный глоток.

— Очень даже при чём, — хриплым шепотом выдыхаю в шею. — Ты могла вырастить из меня монстра в её глазах. Сказать, что меня нет. Или просто стереть из памяти. — Прикусив яремную венку, касаюсь языком, пробуя её кожу на вкус. — А могла сказать, что я вас бросил.

Вытаскиваю из её волос длинную металлическую спицу, и тяжелые пряди тут же рассыпаются по моим рукам жидким шелком.

Кончиком спицы провожу от подбородка вдоль шеи к груди.

— Вместо этого я для неё герой. Она мне всё-всё рассказала. Моя дочь любит меня, Бу. Потому что ты её этому научила.

Трогаю её пальцы, боясь спугнуть мгновение. Забираю бокал, из которого делаю опустошающий глоток, не сводя взгляда с её профиля.

— Алкоголь, — констатирую не без внутреннего облегчения, что-то отпускает. — А я уж грешным делом подумал: залёт. Рад, что ошибся.

— Я тебе не доверяла, — её тихий голос становится острым. — Боялась пить при тебе алкоголь. Думала, захочешь отомстить, отобрать Эмс. Я бы этого не пережила, Матвей. Из всей боли, что ты мне причинил, эта стала бы последней.

Она откидывает голову мне на грудь, а я равновесие поймать пытаюсь. Мало того что физически не выгрести, так еще по душевным болячкам проходится.

Этот жест отправляет в нокаут быстрее любого противника на ринге.

Моя Бу делала так же — подставляла шею, позволяя себя ласкать.

Бокал со спицей отправляю на выступ консоли.

К черту шансы. К черту последствия.

Я просто сгребаю её в охапку, смыкая руки на талии.

Она замерла, не отвечая, но и не отталкивая — и мне этого достаточно.

Сейчас я готов задохнуться в этой тишине, лишь бы она не уходила.

— Я хочу тебя, Бу. Блядь, в жизни ничего так не хотел.

Выдав короткий, почти болезненный смешок, Мира вдребезги разбивает интимность момента.

— Мало тебе твоей малолетки? Так иди еще одну намути, желающих тьма. А потом хоть оргию устраивай, только без меня, Матвей. Не заставляй жалеть о решении привезти тебя сюда!

Резко дернувшись, она вырывается из моих рук, заполняя пространство между нами холодом.

— Да блин, Аристов, нормально же общались... Зачем всё портить?

Она дергается, пытаясь отдалиться еще больше.

Разжимаю пальцы — тупая боль в ребрах не оставляет шансов удержать силой.

Да и не силой я хочу.

— Стой. Я не про секс сейчас... — хриплю, пытаясь поймать её взгляд. — То есть трахать тебя хочу так, что яйца скручивает, — факт. Но сейчас про другое. Я тебя хочу, Бу. Целиком. Что мне сделать? Подскажи. Помоги понять, как исправить всё то дерьмо, что мы натворили.

— Боже, что ты за монстр такой?! Мне не нравится Ингрид, но то, как ты с ней поступаешь, — это за гранью. Ты предатель. И из меня делаешь себе подобную. Ты понимаешь, что я не хочу?! Не хочу с тобой! С тобой — это вечная боль. Это страх, который жрет изнутри. Шон — хороший парень. С ним комфортно. Пока ты не вылез из своей берлоги, мы ни разу не поссорились. У нас всё было отлично! Эмми тянулась к нему, а теперь… она будто ненавидит его. Я запуталась, Матвей. Но я знаю одно: так, как было с тобой, я больше не вывезу. Ты лезешь и лезешь, везде ты! Я себя ненавидеть начала из-за тебя, понимаешь? Я в шаге от того, чтобы предать Шона, и мне с этим потом жить. Мне замуж скоро, а я чувствую себя не невестой, а грязной потаскухой.

— Не выходи за него, Мира, — перебиваю траурным голосом. — Ты же сама знаешь, что не хочешь этого.

— Да откуда тебе знать, чего я хочу?! — срывается на ультразвук. — Я хочу знать, что я единственная. Не хочу дергаться после каждой ссоры, переживая о том, не побежит ли мой мужик сосаться со своими пресс-секретутками на парковке!

Боль от боя размывается на фоне нынешней.

Я, блядь, её теряю. Опять.

В груди разверзается черная дыра, и пережитые ребра кажутся незначительной мелочью.

— Мира... давай вместе. Только мы. Обещаю — больше никого и никогда. Мне дышать без тебя нечем, слышишь?

— Слышать-то слышу, — она горько усмехается, вытирая щеку здоровой рукой. — Лапша у тебя всегда была высшего сорта, за тридцать лет научился развешивать профессионально. Но я повзрослела, Аристов, на слух больше не полагаюсь, теперь только наблюдения. Так честнее. И знаешь, что я вижу?

Смотрю на неё, безмолвно выпрашивая хоть каплю пощады, хоть крошечный шанс на амнистию, но натыкаюсь на айсберг её океанов.

— Всё того же кобеля без кола и двора вижу. Бедолажечка Грита... Как же это мерзко.

Выдав свою тираду, она жадно хватает ртом воздух, будто в огромной гостиной внезапно выкачали весь кислород.

Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю — крыть мне всё равно нечем.

Зато ей, кажется, есть что добавить.

Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:

— Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.

Вот теперь точно всё.

Она закончила и намеревается уйти.

На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.

— Постой.

— Я слушаю, Матвей. Что-то еще?

Смотрю на неё — избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.

— Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.

39

Проснуться в чужой комнате — это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, — стресс.

Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.

Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.

Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.

Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.

Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.

Стресс…

Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо — месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, — багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.

В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла — надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.