Улыбка сама собой растягивает губы. Он буквально подлетает ко мне, и я рефлекторно тянусь навстречу, готовая к объятиям, но в последний момент он резко тормозит. Взгляд падает на мой белый пиджак.

— Чёрт, Мира… — он неловко замирает, держа руки на весу. — Ты же в светлом. Я тебя сейчас так измажу, — не отстираешься.

Ответить, что мне плевать на вещи, я не успеваю — из-за его плеча выходит Матвей.

Он проходит мимо, глядя сквозь меня, как на пустое место. Как на досадную помеху в узком коридоре.

Нет, я конечно не ждала признаний в любви и рассказов о тяжёлой жизни без моего присутствия, но эта демонстративная холодность отзывается резким пощипыванием в носу и желанием пустить обиженную слезу.

Не поймай я его секундный взгляд, упавший на ладонь Шона, бережно придерживающую мой локоть, решила бы, что та «вечность» в его глазах у октагона мне просто привиделась.

Но нет.

В этом коротком, ледяном взгляде было столько тёмного обещания, что у меня перехватило дыхание.

Лёшка наконец замечает рядом со мной мужчину, стоящего слишком близко. Настолько, что даже недалёкому человеку станет ясно — у него на это есть все права.

— Лёш, познакомься. Это мой молодой человек — Шон, — поспешно вклиниваюсь я в затянувшееся молчание.

Не понимаю, почему не представляю его как своего жениха.

Шон тут же делает шаг вперёд, расплываясь в своей фирменной «миллионной» улыбке, и протягивает руку.

— Потрясающий бой, Алекси’й! Мои поздравления. Весь наш сектор стоял на ушах после финального захвата.

— Спасибо, — Лёшка жмёт руку в ответ, всё ещё немного дезориентированный, но искренне сияющий. — Рад знакомству. Мира, вау, сегодня потрясающий день! Я победил, ты здесь… Мотя, ты знал? — очевидно, что «Мотя» не знал. — А Константиныч? Вот ведь конспираторы. Никто ни слова не сказал!

Матвей молчит, продолжая изучать ситуацию со стороны. Стоит в паре шагов, скрестив руки на груди. Клянусь, я вижу, как в его глазах черти костры разжигают и они вспыхивают изнутри.

В этой глубине цвета горького шоколада нет места пощаде — только подгорающий контроль и предчувствие скорого взыскания, безжалостной расправы.

— Хоть кто-то был в курсе? — с наигранным возмущением вопит Лёшка.

— Я сама узнала, что ты выступаешь, за пару часов до боя… — пауза затягивается, и мне становится не по себе от концентрации мужского внимания. — Слушай, Лёш… — перевожу взгляд на победителя, стараясь придать голосу непринуждённость. — Шон здесь с партнёрами. Один из них, Дейв Нельсон, твой ярый фанат. Ты не против, если мы пересечёмся на пару минут? Это важно для бизнеса…

Лёшка машет рукой, стирая пот со лба:

— Да какие пару минут, кошечка! О чём ты? «Спартанцы» едут на танцы! Погнали все вместе на афтерпати, — он кивает на команду за спиной, мгновенно переключаясь на «ты». — Шон, бери своих партнёров, жён, кого там ещё… Места хватит всем.

Шон на мгновение замирает — такая удача сама идёт в руки. Он бросает на меня быстрый победный взгляд: «Сделано!».

А я чувствую, как в животе завязывается тугой, тянущий узел.

Медленно перевожу умоляющий о помощи взгляд на свою вечно кровящую мозоль — Матвея.

Ему ведь должно быть тошно дышать со мной одним воздухом?

В прошлом он это чётко дал понять.

Но Аристов молчит. Смотрит в упор, и из этой шоколадной бездны на меня скалятся его черти.

Он не собирается вмешиваться.

Кажется, идея выводить меня из себя и заставлять чувствовать дискомфорт его только забавляет.

Он принимает вызов с кривоватой улыбкой.

И для меня в этом проявлении заготовлено нечто похуже ненависти.

9

Лаундж на крыше небоскрёба встретил нас обволакивающей полутьмой и приглушённым джазом. Здесь всё подчёркнуто «дорого-богато»: мягкий свет янтарных ламп, тяжёлый бархат диванов и невероятный вид на ночной город, раскинувшийся за стеклом словно россыпь мерцающих страз на платье танцовщицы театра.

Сегодня мы с Шоном — единственные живые мостики между этим рафинированным бомондом и «русскими медведями». Со стороны парней один боец честно пытался предложить свои услуги переводчика, однако его произношение — чистая катастрофа. Матвей, демонстративно игнорируя английский, просто молчит; для него этот язык — пустой шум. Лёшка активно пробует наладить контакт, но быстро сдаётся, оставляя нас с Шоном в роли официальных толмачей этого вечера.

По крайней мере, я так думала, пока Ингрид Нельсон не решила явить миру свои «таланты».

Юная мисс грезит Россией и усердно зубрит русский. Правда, её лингвистический навык заточен под весьма специфические задачи. Глядя на то, как она вьётся вокруг Аристова, кажется: произношение она оттачивала не с репетиторами, а по видеоурокам с пометкой «18+», где главная тема — не грамматика, а анатомия. Она выгибается перед ним, мурлыча русские слова — в её исполнении наш язык звучит не как средство общения, а как приглашение в спальню.

— Мистер Аристов, вы так… те-е-ехнично… — Ингрид старательно выжимает из себя русские слова, придвигаясь к Матвею настолько близко, что между ними не пролезет даже золотая безлимитка её папочки.

Не знаю, возможно ли такое физически, но клянусь — я ощущаю пульсирующую боль прямо в черепной коробке. У меня натурально болят мозги от её ударений. А я, между прочим, прожила эволюцию языкового развития Шо и Ли. Даже моя маленькая дочь говорит лучше.

Я очень скучала по дому, и однажды, чтобы я не чувствовала себя в изоляции, Лиам просто взялся за изучение русского. Шону он тоже дал крайне дельный совет — ещё на этапе ухаживаний за мной. Возможно, именно это и стало тем самым рычагом, сработавшим на меня.

Помню, как мой всегда безупречный, манерный Шон вдруг отставил бокал и, чуть заикаясь от старания, прошептал комплимент на чужом для него языке. Это было чертовски нескладно, мягко и так интимно, что у меня перехватило дыхание. В тот момент его акцент стал для меня самым сексуальным звуком в мире.

На фоне того искреннего усилия Ингрид со своими «уроками анатомии» выглядит просто жалко.

К разложению одного из важнейших органов примешивается закладывание ушей. Ещё чуть-чуть — и глаз начнёт дёргаться в такт её фальшивому придыханию.

Стоически выдерживаю эту пытку. Запрещаю себе реагировать на раздражающие выпады юной мисс Н. То, как она жадно облизывает взглядом Матвея, не оставляет сомнений: её решение — закончить вечер именно этим десертом.

Забавная, ироничная рокировка: когда-то Шон предпочёл ей меня, и сколько бы она ни убеждала, что всё в прошлом, её взгляды до сих пор полосуют мою левую руку с ненавистью и завистью. А теперь она, сама того не ведая, пытается отбить у меня Матвея.

Хотя… стоп.

Кого «у меня»?

Аристов мне не принадлежит. Мне на него вообще плевать — пусть забирает вместе с столичным гаремом. Он — чужая территория, о его досуге пусть печётся Настя. Последние сплетни в сети кричат о том, что они всё ещё идеальная пара.

Но самое паскудное во всей этой мизансцене — сам Матвей.

Он не отодвигается. Позволяет Ингрид сокращать дистанцию до критической, лениво цедит виски и смотрит при этом на моё бра. Прямо поверх её светлой макушки.

Его взгляд — как вызов, как немой вопрос:

«Ну что, Мира, долго ещё будешь играть в безразличие?»

Сто процентов горького шоколада, замешанных на нескрываемом любопытстве.

Он не пытается прятать издевательское выражение лица, буквально упиваясь моей судорожной попыткой сохранить своё.

А ещё рядом сидящий Шон, довольно щурясь, поощряет этот словесный балаган. Пенелопа и Дейв со своим «высокоморальным отношением» к окружающим упускают из вида поведение своего чада. Или их консерватизм на них самих не распространяется? А может, считают, что Ингрид таким образом «налаживает мосты», ну и что мосты эти прокладываются прямиком в ширинку взрослого мужчины старше её на десять лет.

Расспросив Матвея и, видимо, впечатлившись его потенциалом, Дейв загорается идеей спонсорства. Он с энтузиазмом расписывает Аристову перспективы переноса тренировочного лагеря в Штаты.