Был бы противен — не было бы отклика.

Опять пиздит?

О том, как «похер на меня», говорит чаще, чем о свадьбе своей. И вот как понять, где истина, если слова одни, а реакции обратные?

Да точно пиздит.

Трафик в этом городе конченый. Уже час кукую, расхаживая по театру, как по музею. Шмотки не самые удобные, бабочка душит, туфли жмут.

Синяки и кровоподтеки только начали входить в фазу. На спад пойдут не раньше чем через пару дней. Видок у меня тот еще — отбитая говядина медиум рейр прожарки.

Этот вечер нужно перетерпеть. За ужином еще раз переговорю с Дейвом. Руки пожмем, обговорим отступные и расход. Вряд ли старый хер пойдет на уступки после разрыва с его дочкой. Он четко дал понять: мы друзья, пока Ингрид счастлива.

Оглядываю витые лестницы с красными ковровыми дорожками, потолочную лепнину, выточенные из камня балюстрады и постепенно заполняющиеся людьми анфилады.

До отношений с Мечниковой и слов-то таких не знал.

Они инородные в моем лексиконе, позаимствованные из мира розовой пудры и нежного безе.

Веду взгляд к своду над головой и пропускаю несколько ударов. Несколько новых отверстий сквозят.

Хороша.

Коррида...

42

Стоит неприкаянная душа среди пафоса — глаз не оторвать от платья красного.

Повторно сверяюсь с часами — тоже рано приехала.

Ну и как тут в завязку уйти?

Зубы скрипят так сильно, что, кажется, по возвращении маршрут из аэропорта можно пристраивать сразу в челюстно-лицевую клинику Уваровых.

Да и хрен с ним. Иду к ней не моргая, ведомый желанием урвать еще немного времени наедине.

На расстоянии не больше полуметра, когда по рецепторам лупит знакомый клубничный морок, сбавляю обороты.

Не отказываю себе в удовольствии поразглядывать. От длинной шеи скольжу вдоль выпирающих гребней позвоночника. Холодом дает по венам — там вовсю азот жидкий течет. Не помню, чтобы раньше у нее так торчали косточки. Всего три дня назад трогал, и настолько явной ее худоба не была.

Вырез на спине доходит до самого копчика. Пожираю все открытые участки кожи, тени в ямочках на пояснице, лишающие рассудка. Интерес берет: предусматривает ли это платье белье? Ладони искрят — невыносимо потрогать хочется, прощупать каждое торчащее ребро.

— Кажется, я тоже приехал рано, — выдыхаю около ее затылка, наблюдая каскад бегущих мурашек.

В губах магниты заряжаются, сушит и колет изнутри. Прохожусь по ним языком, сглатывая вязкую слюну.

Где бы воды прямо сейчас раздобыть?!

— Можно составить компанию? Или после этого тебе срочно понадобится душ?

Вздрогнув, она медленно разворачивает ко мне подбородок, демонстрируя безупречный профиль. Добро дает едва заметным кивком.

— Здравствуй, Матвей. Конечно.

Она мнется, кусает губу, борясь с внутренними демонами, которых в ней дохера. Но, не выдержав, добавляет:

— Говоря про душ... я имела в виду всю ситуацию в целом. Не конкретно тебя, — произносит настолько отстраненно, словно пересчитывает пылинки на хрустальной люстре перед нами. — Извини, если мои слова задели.

— Порядок, забей, — заверяю ее, хотя у самого внутри до порядка выгребать и выгребать. — Красивое платье. Но врать не буду — выглядишь хреново. Ты вообще питалась эти дни чем-то, кроме святого духа и лекарств?

Занимаю позицию на фланге, а там — вечная мерзлота.

Не сказав больше ни слова, Буба хмурится, игнорируя меня, смотрит куда-то сквозь толпу и снова на люстру переключается. Не всю пыль пересчитала.

— Окей, сорян, не мое дело.

Дело не мое, и она не моя. Руками трогать нельзя, но смотреть-то мне никто не запретит. Вот я и смотрю. Жру ее глазами, запоминаю каждый изгиб, каждую родинку заново. Через каких-то пять часов я вернусь в пустую квартиру, нужно вещи паковать, а там как карта ляжет. Возможно, по истечении арендного срока сразу в МСК двину.

Так что пусть хоть глаза мне сейчас выцарапает. Неизвестно, когда доведется вот так поглазеть. Так что хер отвернусь.

— Нам бы обсудить кое-какие моменты, — вбрасываю, чтобы забить звенящую тишину. С пользой время скоротать. — Думаю, в конце месяца в Москву улечу. Всё, как ты хотела. Наслаждайся победой, Бу. Когда будешь настроена, нужно решить, как комфортно организовать мое общение с Эмми.

Сухой, безразличный жест в виде поддавшихся плеч. Впрочем, чего-то более теплого я и не ожидал. Только почему губы у нее так дрожат?

Ну что за женщина.

— Ты слышишь, Мирослава? Я тебя оставляю в покое, — выдавливаю, с улыбкой пытаясь сдержать горечь. — Улыбнись хоть. Неужели я не заслужил даже эти чаевые?

«Я вот улыбаюсь тебе, как дебил, улыбаюсь, а ты не смотришь...»

Реакция — ноль. Телом она здесь, но содержанием растворилась в прострации.

Кладу свою ладонь сверху, на ее ледяную. Холод не скрывает даже ткань перчатки. Колотить начинает обоих. По ощущениям, стены вокруг — изо льда, а не из бетона. Хочется содрать этот холод, укрыть ее, спрятать, но я не шевелюсь. И пиджака своего не предложу. Боюсь спугнуть, боюсь, что она очнется и заберет у меня это единственное, ничем не подкрепленное право — чувствовать ее руку в своей.

Дожил, блядь.

— Спасибо, — шепчет, едва заметно сжимая мои пальцы в ответ.

Какой простой жест, а полы под ногами в движение приводит.

Поворачивается красавица. Взгляд сходу на губы алые падает — они у нее мягкие, нежные. Улыбается. Наконец-то улыбается. Перед тем как в глаза ей заглянуть, внутренне группируюсь — замерзну сейчас насмерть, ведь в океане ее Ледовитом.

Смотрю — а льда нет. Там ледники трещат и тают, преобразуясь в слезы.

— Что случилось?

— Всё хорошо, — надломленным голосом шепчет и отворачивается. Опять закрывается от меня. Опять врет. — Смотри, — указывает в сторону вестибюля на первом ярусе.

Мне ссать с высокой колокольни. Будь там, скажем, Сидни Суини, сверкающая сиськами на шесте. Сомневаюсь, что найдется что-то, способное перетянуть на себя мое внимание. Оторвать меня от глобального потепления — у меня тут айсберги тронулись.

— Там Шон и Нельсоны. Пойдем...

— Мирослава! — зову полным именем. По-другому не знаю, как стопорнуть егозу. По тапкам к костюму дала. За плечи перехватываю, дергая на себя, хочу заставить смотреть в глаза. — Я спрашиваю: что случилось?!

Вместо внятного ответа получаю шипение и искаженное лицо, будто я ее на болевой взял.

Адекватная реакция вменяемого мужчины на панический страх в глазах женщины.

Отшатываюсь. Убираю руки.

Только вот без моей поддержки она, сгорбившись, оседает, обхватывает себя за бок руками.

У меня редко получается контролировать себя рядом с ней, но сейчас случай исключительный. Я точно знаю, что не от моей руки в бараний рог ее скрутило. Насколько могу, нагибаюсь к ней ближе, аккуратно придерживаю и уточняю:

— Я сделал тебе больно?

Одну руку с себя не снимает, второй на мраморные перила опирается. На вопросы не отвечает. Кажется, ей дышать тяжело.

Твою мать.

Сдаюсь, решив разбираться самостоятельно, ибо от нее я нихера не добьюсь.

Воспользовавшись заминкой, обхожу со спины и, пока не успела меня тормознуть, оттягиваю платье, заглядывая в вырез.

Да твою мать!

Злость перекрывает кислород. Ярость застилает видимость. Сдавленный мат рвется из горла.

А вот и очередная потеря контроля вблизи нее.

Ее бочина в масть моей — всех цветов фиолетового, сука. Уродливый след на фарфоровой коже.

— Это чё, блядь, такое? — роняю голос до рычания, пока применяю дедукционные наводки в действии. — Это он? Жених твой идеальный?

Я убью его нахрен. Замурую в мраморные ступени, к которым он подходит.

Все правила привычно, по накатанной, летят к черту. Вся выучка, все тренерские установки — в хлам. Перед глазами опускается давно знакомое багровое забрало, и снова я судья без мантии, судья, блюдущий исключительно ее интересы в обход всем законам.