Я вижу только его силуэт.

Тяжёлый разворот плеч.

Угольно-чёрный пиджак.

Он медленно, с ленцой поворачивает голову.

Бах… бабах…

Все живое замирает.

Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.

Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.

Четыре года вытравливания из крови этой болезни.

И что ?

Между мной и Шоном — чистота и свет.

Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.

Рассматривать Матвея получается только украдкой, когда взгляд направлен в сторону. Так безопаснее. Намного безопаснее, чем находиться под прицелом явного внимания или чувствовать его внутри себя.

Каждое изменение в нем фиксируется через призму прошлого, недавнего помутнения рассудка и убийственного осознания: его ДНК носит моя дочь.

Хорошо, что он не знает. И дай бог, не узнает никогда. Мармеладке не нужен такой отец.

Но вот он здесь.

В двадцати шагах.

Моё чёрное прошлое.

Почти не изменился, гад. Лицо стало суровее, взгляд — ещё невыносимее. Всё тот же Аристов, способный одним своим присутствием превратить мой «идеальный» вечер в ничто.

Дыхание даёт сбой. Пальцы мгновенно леденеют, а в ушах начинает нарастать тяжелый, монотонный гул, в котором тонут и звон посуды, инди-рок, и чужой смех. Ресторан превращается в немое кино.

Полная глухота.

— Мира?

Реальность прорывается коротким импульсом — голосом Шона.

— Всё в порядке? Ты побледнела.

Моргаю, пытаясь собрать в кучу расшатанные нервы. Ложь даётся с трудом, слова царапают горло.

— Да. Просто… неожидала увидеть здесь Ингрид. Да ещё в компании Аристова.

Знакомая фамилия срабатывает как спусковой крючок. Шон тут же поворачивается к бару, чтобы рассмотреть их, мой взгляд тоже тянется следом — послушный, как на поводке.

Матвей смотрит на меня в упор. Тяжело. Не мигая. Так, словно Шона вовсе не существует.

Зрачки Аристова едва заметно сужаются, когда он переносит фокус ниже — на наши переплетённые пальцы.

Ревность? Злость?

Нет.

Точно не ревность.

Это больше похоже на холодный расчёт хищника, который заново оценивает границы своей территории.

Короткий взмах черных ресниц — и фокус смещается выше, к лицу Шона. На мгновение в чертах Матвея проступает что-то ледяное, почти осязаемое, но маска равнодушия возвращается так же быстро, как слетела.

Лишь едва заметное движение скул выдает напряжение, которое он пытается скрыт за показным равнодушием.

Со стойки медленно поднимается бокал. Матвей делает глоток, не разрывая дистанции, продолжает изучать меня через край тонкого стекла.

Оцепенение не дает разорвать эту невидимую нить, пока внутри всё вибрирует от немого вопроса.

Секунда — и он будто щёлкает выключателем.

Взгляд Матвея тухнет.

Он равнодушно отворачивается, стирая меня из своего пространства так же легко, как делал это раньше, в то время, когда я была ненавистной жвачкой на его ботинках.

Склонившись к Ингрид, вникает в её слова. Нельсон что-то шепчет, кокетливо касаясь его плеча, и Матвей едва заметно улыбается.

Спустя минут десять они уходят к ступенькам, ведущим на этаж выше.

А я смотрю, как его ладонь собственнически ложится на талию «очередной», притягивая её ближе.

Меня это конечно же не касается, но я точно знаю чем закончится их вечер.

Дыхание перехватывает от резкого, колючего холода.

Бах — бабах — бах.

14

Заказ сделан.

Как-то раз Миллер уговаривал меня попробовать мозги, заверяя, что это деликатес. Я тогда едва сознание не потеряла, стоило представить себя за поеданием этого «изысканного» блюда. С тех пор мы и делаем заказ «по классике».

Шон травит шутки о том, как легко делать для меня заказ, не тратя полчаса на изучение меню, так как из классического в моем понимании существует пара салатов, говяжий или рыбный стейк. С улыбкой поддерживаю этот ненавязчивый диалог.

Пока внутри буря от обмена взглядами никак не утихнет, и неприятное, липкое эхо не отпускает.

Нельсон утащила Матвея — в зону приватных столов и дорогого полумрака. Она что-то щебетала, касаясь его везде, где доставала, а он отвечал пусть лениво, почти небрежно.

Я отвернулась раньше, чем успела поймать выражение его лица. Но он точно смотрел, сомнений нет — кожей чувствовала, как будто раскаленной кочергой провели.

Вселенная видит всё.

Помешавшись на призраках прошлого, я в упор не замечала собственное настоящее. И прямо сейчас получаю ровно то, что заслужила.

Последние полчаса Шон был для меня пустым местом — теперь этой пустотой он отвечает мне.

Око за око. Черт бы всё это побрал.

— О, — подавшись вперед, он вглядывается кому-то в спину. — Вот это сюрприз. Сколько знакомых лиц.

— Кто там?

— Питер и Джош. — Он едва заметно морщится, поправляя манжет. — Если не подойду поздороваться, они запишут меня в douchebags (сленговое выражение «придурок» ) до конца квартала минимум. Ты не против?

Я покорно киваю, даже не пытаясь узнать, о ком речь.

— Иди, конечно.

— Я очень быстро, минута. — Он наклоняется и мимолетно касается губами моего виска. — Жди меня, ладно?

Раз. Два. Три.

Шон подходит к их столику. Оживленные хлопки по плечу, смех. Я уже собираюсь отвести глаза, когда один из мужчин отодвигает стул. Шон… садится.

Просто берет и усаживается в чужую компанию.

Серьезно?

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то несвойственное нашим светлым и легким отношениям.

— Ну да, — шепчу себе под нос. — «Только поздороваться».

Минута растягивается в десятки. Наш заказ принесли, салат я уже расковыряла — аппетита нет. Вина тоже нет — оно закончилось пять глотков воды назад. Делаю очередной глоток. Еще один.

За соседним столом кто-то громко хохочет, официанты продолжают лавировать с гружеными подносами, музыка сменяется на что-то вкрадчивое, добавляя антуража.

Снова смотрю в сторону Шона — и, блин, он всё еще там. Активно жестикулирует, что-то доказывает, смеется. Замечательно.

Я откидываюсь на спинку кресла и начинаю подгорать: раздражение, которое недавно было искрой, превращается в направленное пламя.

При всей моей симпатии к Шо сейчас он ведет себя как последний эгоист. Уйти хочется немедленно, но я продолжаю ждать. Раньше за Миллером подобного свинства не наблюдалось — великодушно делаю ему скидку.

Меня оставили ради «нужных людей». Талионова справедливость в действии.

На столе оживает телефон, прерывая этот затянувшийся сеанс скуки спасительной вибрацией.

«Лиам»

—Смотри.

Jpg.

Открываю файл с заснятым на фронтальную камеру видео. На нем Эмми в кремовой пижаме самозабвенно возводит крепость из кубиков. Лиам на заднем плане с видом обреченного раба подает «самые важные» детали.

— Нет, Ли! Этот — сюда! — командует мой маленький диктатор.

— Слушаюсь, архитектор, — комично басит Ли.

Башня с грохотом рушится, Эмми заходится смехом, и в груди на секунду становится невыносимо тепло.

Видимо, часть башни задела телефон Ли — кадр заваливается, видео обрывается.

Быстро печатаю, не сдерживая улыбки:

—Живы все?

—Пока да. Но если заставит снова играть в принцессу и дракона — уволюсь. Мне совершенно не идет корона и твои платья.

Тихо смеюсь, глядя на экран. «Увольняется» Лиам по несколько раз в неделю.

Мои родные — весело у них там. К ним хочется или хотя бы набрать. Услышать её «спокойной ночи».

Бросаю взгляд на Шона, продолжающего находиться в эпицентре чужого разговора.