Разворачиваясь к ней всем корпусом, перекрываю и без того скудный свет уличных фонарей.

— Ты мне скажи. — щурюсь, вкладывая в эти слова запоздалый ответ на два ранее заданных ею вопроса.

Нужно ли говорить, что бардак в голове Мечниковой для меня такая же загадка, как существование инопланетян?!. — Мира, я не читаю мысли, не ебу, что случилось, но очень хочу разобраться. Ты, мать твою, меня доканала. Люблю, не люблю. Не прикасайся, убирайся. Теперь виснешь на шею с поцелуями. Просишь увезти. За кого ты меня принимаешь? Я в твоем понимании домашний скот на привязи или как?

Оглядываю её беглым взглядом. Бледная, губы искусаны, в глазах — пустота. От её слов сейчас зависит слишком много.

— Не советую испытывать мое терпение, выкручивая факты. То, что врать ты умеешь виртуозно, я знаю как никто другой. Откуда синяк?

Вспоминаю о зарубках.

— Упала.

Ну да, конечно же. Придавливаю взглядом, сжимая руки в кулаки.

— Сама упала, Мо! Честное-пречестное.

Не верю, заметно напрягаюсь, на что Мира вскидывает голову с отчаянием и убедительной искренностью в голосе заверяет:

— Клянусь, Шон ни при чем. Это вышло случайно... Я оступилась и влетела в угол стола. Спасибо, не лицом.

Шутить пытается.

— Случайно, значит? — кривлю губы в тяжелой усмешке.

Как бы я ни отталкивал её в детстве, как бы ни бесился, не помню, чтобы хоть раз дал ей повод бояться меня. Повод врать.

— Тогда вопросов еще больше, Ми-ра.

Дроблю её имя по слогам, замедляя появление новых красных мушек в глазах.

— Откуда влага? Какого черта мы так внезапно сорвались и куда мне ехать? — не могу не съехидничать, понимая, как красиво она мной крутит. — Что это была за подсечка с поцелуем?

Мой взгляд намертво залипает на припухших губах.

Еще хочу...

Не разрывая зрительного контакта, достает телефон и протягивает мне раскрытый чат.

— Та-а-ак... Что тут у нас?

Открытая переписка с мелкой интриганкой подтверждает сделанные ранее выводы. Не по возрасту мне барахтаться во всем этом.

Приближаю снимок, на котором Нельсон засняла меня входящим в ванную. Очень хорошо помню этот момент... Просил же удалить...

Отмечаю отсутствие злости. Не злюсь совсем. Наоборот, посмеяться хочется. Не каждый день свою голую жопу в чужой переписке наблюдаешь.

— Ну и что здесь такого криминального? Ты же выросла, знаешь, как оно бывает... после клубов у взрослых дядь и теть, — веселюсь, припоминая почему-то именно эту фразу. Обещал же, что она успеет дорасти до взрослой жизни... и вот, спустя столько лет.

— Какой же ты мудак, Аристов. И как тебя земля носит? Хотя... судя по твоей «востребованности», тебя просто бережно передают из рук в руки, чтобы, не дай бог, не уронить.

— Ты ревнуешь, что ли? — смеюсь в голос, откровенно кайфуя от собственной неотразимости. — Ну согласись, товар-то ходовой. И жопа ахуенная!

Ноль реакции — только молчание и обиженное сопение.

Я приближаю второй снимок, разглядывая еще одну голую жопу. Уже не мою.

— На втором снимке не я, если чё. Но надеюсь, ты и сама это понимаешь, иначе даже как-то обидно... Погоди...

Цепляюсь взглядом за запястье. Лица не видно, зато есть комментарий, на который я сначала не обратил внимания, увлекшись собственным нюдсом.

— Ах ты маленькая шлюшка! — ржу как не в себя.

В отличие от притихшей Мечниковой, меня увиденное пробивает на дикий хохот. Вот уж не ожидал от Ингрид такого, особенно если вспомнить её искренние признания в чувствах и мольбы не разрушить отношения. Мой-то нюдс, к слову, был сделан в наш «последний раз», хотя тогда я об этом еще не подозревал.

— Я так понимаю, на этом снимке лежит тот самый «идеальный жених, не олень»? — осеняет меня догадкой.

— Если ты используешь меня как огнетушитель для ваших семейных пожаров, хотелось бы знать об этом заранее. Потому что я по-прежнему ничего не понимаю, но точно могу сказать: орудием мести быть не собираюсь. Даже если на кону секс с тобой. Так или иначе, можешь не предпринимать попыток оголиться.

Стараюсь отшучиваться, выдавая нервяк за веселье.

— Никаких потрахушек!

Пизжу на уверенных. Если она начнет раздеваться — я не справлюсь.

В салоне повисает пауза, в которой слышны только два тяжелых дыхания и гул климат-контроля.

Мира смотрит на меня глазами, полными отчаянных слез. Всегда поражался этой её фишке — упрямо удерживать слезы внутри. Когда кажется, что вот сейчас прольются, она запрокидывает голову и машет ладонями у лица, пытаясь их высушить. Не выходит. Ненавижу бабские сопли, но она даже когда плачет — красивая.

— Ненавижу тебя.

— Сильно?

Походу, да.

Всхлипнув, она срывается в настоящую истерику, которая махом смывает с меня всю спесь и желание веселиться. Весь этот цирк с напускным безразличием закончен. Меня тупо кроет. Хочется забить на всё, закинуть её на плечо и утащить в пещеру. Спрятать свое, чтобы ни одна тварь больше не видела её слабости и не смогла на них сыграть.

Потянувшись, сгребаю её в охапку и прижимаю к груди. Хрустит, как лопнувший в руках фарфор, — одни кости, удерживаемые истонченной кожей.

Когда это произошло? Когда она «сама упала»? Поэтому пряталась в комнате?

Не оказывая сопротивления, Мира утыкается носом мне в шею. Что-то невразумительное, сбивчиво тараторит, то и дело переключаясь на рыдания.

Блядь!

Глажу её по волосам. Жалею как умею, на манер пещерного человека, который только и годен, что мамонтов валить. Совершенно ведь не предназначен для ласки.

— Тише, Бу... Ну ладно, если всё так серьезно — снимай трусы! Они под этим платьем вообще есть? — шепчу с улыбкой, пока изнутри всего корежит. Вот ведь прилипла к сердцу намертво. — Серьезно, завязывай, а то утонем. Поехали куда-нибудь поедим, что ли? Только в нормальное место, без накрахмаленных скатертей и столового серебра. Хочешь стейк?

Пока мы были вместе, я ревновал её к каждому столбу, у самого при этом и в мыслях не было изменить. Миллер — еблан редкостный.

Вдыхаю любимый запах вечного лета, который въелся в меня так глубоко, что ни смена жилплощади, ни течение времени не помощники.

Дурею от этого запаха.

Можно скупить её любимый гель во всех супермаркетах планеты, но какой в этом толк, если только на её коже он пахнет как надо?

Мира шмыгает носом, отстраняется — ни разу не как леди — смотрит на меня с детской надеждой.

— Я хочу картошку фри. И самый большой бургер, какой только можно найти в этом городе. И сочный-сочный, чтоб аж по подбородку стекал сок.

Улыбается.

Слава богу, она улыбается.

С души со звенящим грохотом падает многотонный камень.

Я опускаю взгляд на её губы, потом ниже — на платье за несколько тысяч долларов и жемчуг в ушах. Весь этот приторный образ «жены миллионера» трещит по швам, пока она сидит на моих коленях, а в моей голове её слова про стекающий сок обретают совсем другой, темный и пошлый подтекст.

Внутри врубается такой голод, что сводит пах. Смотрю на её тонкую шею, на белую кожу, оттеняющую жемчуг, — и судорожно сглатываю.

Малышка хочет хэппи-мил, а я хочу слизывать бегущий по её подбородку сок.

Сжимаю руки на её талии чуть крепче и, непроизвольно подаваясь бедрами вперед, втираюсь в её мягкую задницу, давая почувствовать: я хочу её. Прямо сейчас. Мать моей дочери, мою первую, единственную и до безумия желанную девушку.

— Не шутишь? В этом прикиде — и за жирным бургером в забегаловку?

Передергиваю бровями, едва замечая, как трескается затянувшаяся корка над левым глазом. Боли не чувствую. Только легкое потягивание кожи и влагу. Кровь пошла.

— Вполне, — слабо, но искренне смеется она в ответ.

Я чувствую её мимолетное ответное движение бедер и невесомый поцелуй в рассеченную бровь.

— Это именно то, что мне сейчас нужно.

44

Мира

Даже не верится, что мы вот так запросто вплетаемся в вечерний Бруклин, бродим, перемалывая в разговорах всё на свете. В основном, конечно, все темы сводятся к нашей мармеладке.