Пожалуй, только сейчас до меня доходит в полной мере: идущий в полуметре от меня Матвей — не просто друг моего старшего брата, воспитанник деда, любимчик матери и моя первая (и, как бы я ни отрицала, единственная по сей день) любовь.

В первую очередь Аристов — отец моей дочери.

Ух.

Внутри меня полнейшая неразбериха. Путаница. Душа — как та самая атласная лента, конец которой забыли обжечь и с силой дёрнули. Лента разлезлась, поползла бахромой, и обратно её уже не собрать.

Перевожу взгляд на замолчавшего Мо. Любуюсь его красивым профилем и хорошо сидящим костюмом. На мне высоченные шпильки, но даже на них я едва достаю до уровня его подбородка.

Я люблю Матвея. Люблю так сильно, что аж дышать больно. Но если раньше импульсивная, смелая балерина крутила батманы через всю жизнь без груза ответственности и переживаний о последствиях, то сейчас такую роскошь я себе позволить не могу.

Любить — люблю, а довериться не получается.

Аристов ведь не изменился ничуть. Нет, я, безусловно, польщена, что выбор в итоге пал в мою пользу. Но факт остаётся фактом: Матвей оставил свою девушку и уехал со мной ещё до того, как я вскрыла перед ним факт измены.

Тему интрижки Шона и Ингрид мы, к слову, больше не трогали. Она так и встала между нами невидимой ширмой, прожигая изнутри.

Матвей молчит, я тоже.

Может, в чём-то я и заблуждаюсь, и какие-то изменения в нём всё же есть? Во всяком случае, удивляет реакция Аристова на поступок Нельсон. Точнее — полное её отсутствие.

Его поведение царапает своей неуместной лёгкостью. Подмывает наброситься на него с вопросами. И я бы непременно так и поступила, не будь во всём этом замешан Миллер. Не помни я так отчётливо ситуацию с Савелием.

Шон не станет опускаться до дешёвых манипуляций и угроз. Он пойдёт законным маршрутом.

А я больше не та импульсивная дура с идеальным медиальным шпагатом в прыжке. Отца-зэка своему ребёнку я не желаю.

О последствиях теперь думаю в первую очередь.

— Всё в порядке? — он почёсывает левую щёку, на которую я слишком долго и пристально смотрю, витая в размышлениях.

— Тебе очень идёт классика, — говорю первое, что приходит в голову, смущаясь. — Всегда было жалко, что ты её не любишь.

Это чистая правда: бабочки и галстуки, по мнению Матвея, — удавки. А костюмы слишком тесные.

Матвей хмыкает и, достав из кармана брюк телефон, что-то в нём быстро вбивает, даже не глядя на меня.

— Ради такого повода можно и потерпеть, Бу, — лениво тянет он, пряча мобильник обратно в карман. На губах играет флегматичная, сытая ухмылка. — Вы, женщины, — существа манкие, до одури падкие на красивую обёртку. Стоит запечататься в дорогой смокинг, подкатить на крутой тачке и звякнуть правильными цацками, как вы уже готовы вешаться на шею. А внутрянка... Внутрянка никому нахер не нужна. Главное, чтобы картинка была глянцевой.

Матвей никогда не был мягким. Спустя годы о его цинизм можно разбиться насмерть.

— В таком виде соответствую стандартам твоего высшего общества?

Ударяюсь. Разбиваюсь. Всё ещё жива.

Ты в любом виде соответствуешь, дурачок .

Пока мы пересекали Бруклинский мост, я слишком глубоко увязла в попытках разгадать внезапное, противоестественное поведение Матвея и собственную метаморфозу желаний относительно этого мужчины.

Прощупывая границы дозволенного, даже не заметила, как над головой сомкнулись стальные кружева балок, а под ногами проплыла свинцовая гладь Ист-Ривер.

Мо из нашего совместного прошлого превратил бы в кровавое месиво любого смертника, посмевшего посягнуть на его собственность. Порой ревность моего неандертальца переходила все мыслимые границы.

Нет, это не мой Мо.

Этот — буквально искрится позитивной энергией.

Ко мне интереса не проявляет. Точно не как к женщине. Между нами царит чересчур дружеский вайб.

Относительно Нельсон Аристов транслирует что-то типа: «Ну изменила и изменила, пригласите следующую».

Его дурацкие шутки кажутся извращённым, закодированным посланием, которое я никак не могу взломать. То ли он действительно перерос повадки пещерных людей, то ли в его мире больше нет места чувствам и предательство любимой женщины вызывает лишь тонкий ироничный юмор.

Мы отмахали квартала четыре, когда до меня дошло: шпильки от «Версаче» хороши только для того, чтобы красиво стоять. Для пеших марш-бросков по Бруклину они пригодны примерно так же, как балетная пачка для восхождения на Эверест.

Но чем сильнее жгло ступни, тем упрямее я держала спину.

Назло боли.

Просто позволяла себе раствориться в моменте, ловя ноздрями душный замес из выхлопных газов, сырого портового воздуха и... свободы.

— Смотри, там людей битком. Где очередь — там всегда нормально кормят, — Матвей будто считал мой мышечный спазм.

На секунду горячая ладонь опалила поясницу, подталкивая меня к неоновой вывеске закусочной.

Контакты закоротило мгновенно.

Встряхнуло.

Волоски на теле вздыбились.

С тех пор как я увидела снимки, внутри меня поселились двое. Влюблённая малолетняя дура шестнадцати лет и взрослая, битая жизнью женщина. Они ведут войну за территорию.

Рациональная половина — та, что научилась виртуозно распознавать и стряхивать лапшу итальянской кухни с ушей, — пока удерживает позиции.

С трудом, но удерживает.

Скосив глаза на Аристова, уступает.

Радужка его глаз бешено, почти искристо сияет, затапливая меня тягучим молочным шоколадом.

До боли хочется зажмуриться. Проморгаться. Найти на теле скрытую кнопку перезагрузки, попросить случайного прохожего меня ущипнуть...

Или просто поддаться.

Раствориться.

Впасть в инсулиновую зависимость окончательно и безвозвратно.

Родной.

Тёплый.

Как же мне его не хватало все эти годы...

— Идём?

Киваю, позволяя завести себя в эпицентр толпы. В толкотне не замечаю, как моя рука тянется к его руке, переплетаясь с его пальцами.

Шестнадцатилетняя дурочка внутри всё больше укрепляется в своих правах на тело, дёргает за ниточки, управляя мной, как послушной марионеткой. С ума сойти — мы просто держимся за руки, обмениваемся короткими, шальными улыбками без стеснения.

Шон, наверное, уже с ума сходит.

Перед тем как намертво выключить телефон, я отправила ему короткое: «Прости, я не смогла».

Там, в театре, увидев его, идущего под руку с Ингрид, я почувствовала ядовитое желание закатить показательный скандал, швырнуть обручальное кольцо ему в лицо и гордо покинуть прайд навсегда.

Мы вовремя ретировались. Расставаться нужно красиво, не опускаясь до публичной грязи. Я выше этого, да и Миллеру ещё крутиться в этих кругах. Сохранить лицо важно.

Мы непременно выскажем друг другу всё, и, как бы тяжело ни было, я выдержу любые его обвинения. Но это будет завтра.

А сегодня — я не я и пребываю в другом измерении.

За годы в Штатах пришло чёткое понимание: обычным людям здесь, по большому счёту, плевать, кто ты и как выглядишь. Но прямо сейчас в бруклинской бургерной мы с Матвеем смотримся слишком вызывающе. Максимально инородно.

Посетители косятся на нас, как на сбежавших со съёмочной площадки голливудских звёзд: я — в кутюрном алом шёлке и жемчугах от «Тиффани», он — в своей порочно дорогой тройке.

Пока мы топчемся в очереди за холестериновой комой, спиной чувствую чей-то слишком пристальный взгляд.

От чужого нескрываемого интереса становится не по себе. Внутри даже успевает шевельнуться липкий страх из прошлой жизни.

Обнаружив источник, облегчённо выпускаю воздух.

Симпатичная девчонка, на вид чуть моложе меня, восхищённо смотрит на нас с неподдельным восторгом. Одета просто, но со вкусом: белоснежный структурированный жилет из плотного льна на голое тело, ультрамодные широкие шорты-бермуды и канонические белые «Конверсы». В руках — папки и недешёвый ноутбук, на плече — породистый, слегка потёртый кожаный рюкзак.

Студентка не из бедной семьи.