Оставшись одна в тишине гостиной, медленно растворяюсь. Силы покидают, их нет даже доползти до ванной, о которой мечтала весь вечер. Кое-как добираюсь до спальни, наспех обмываюсь и, натянув старую растянутую майку «Pink Floyd», ныряю под одеяло к Эмми. Вдыхаю её сладкий запах — смесь любимого шампуня и детского сна.

Это и есть мой берег. Мой покой. И завтра я сделаю всё, чтобы его не разрушила одна-единственная «молния» из прошлого.

23

— Мамуль, вставай! Скоро Мо придет!

Сокращенное имя биологического отца срабатывает лучше любого будильника. Вылетаю из сна на поверхность, как ныряльщик за глотком воздуха.

Голова кружится от резкого подъема в сидячее положение, сердце частит, в ушах — гул. Смотрю на Эмми, которая в восторге подпрыгивает в ворохе одеял.

Изображаю карикатурно недовольную мину, зарываясь лицом в подушки.

«То, что мертво, должно остаться таковым. Оставь меня здесь, мармеладка…» — прокручиваю в голове, пока дочь с упорством маленького бульдозера пытается вытащить мой «труп» из постели за ногу.

— Мамуль, зубы! Быстро! А то не успеем!

Эх, если бы твоего папашу можно было отпугнуть запахом изо рта, я бы втерла в десны пару головок чеснока для эффекта. Жаль, Аристов — придурок обыкновенный, а не вампир. Чеснок его не возьмет, а кровушки он сегодня попьет всласть.

Поддаюсь, подыгрывая маленькой силачке. В последний момент одного из рывков выскальзываю из-под одеяла, подхватываю кроху на руки и кручу, целуя в любимое пузо.

— Ничего себе! Ты когда успела так подкачаться? Признавайся, вы с Ли тайком от меня в зал ходите?

Под визг и щекотку тащу ее в ванную. Утренние ритуалы, брызги, зубная паста с блестками.

— Хочу ушки! — приставив ладошки к затылку, заявляет дочь, едва берусь за расческу.

Скручиваю ей две забавные дульки. Себе сооружаю «воронье гнездо» — небрежный пучок с выбившимися прядями. Наряжаться? Быть элегантной? Черта с два. У меня выходной. Я хочу свои безразмерные треники, которые болтаются на бедрах и не сковывают движений.

Эмми солидарна с моим «бомж-стайлом», влезает в мягкий спортивный костюм.

Кроме нас дома никого нет: ночью в одной из галерей Лиама случился потоп, и он улетел спасать искусство. Перспектива остаться с Матвеем один на один не греет ни разу.

Но что уж сделать?!

Только собираюсь уточнить, во сколько мы ждем «дорогого гостя», как звонок в дверь бьет по ушам.

— Это он! — Эмми подпрыгивает, как заведенная. — Пошли скорее!

Смотрю на часы.

Блин. Еще и десяти нет. Я даже колумбийское топливо в себя залить не успела, не то что резиновые сапоги натянуть, чтобы по лужам в «грозу» прыгать.

Дочь несется вниз, спотыкаясь через ступеньку. Я же намеренно замедляюсь, буквально вплывая в холл с призрачной надеждой: вдруг Аристов решит, что дома никого нет, и свалит вдаль?

Это он умеет, я помню.

— Мо-о-о-о! — пространство разрезает ультразвуковой визг. — Идем скорее! Я тебе всё покажу!

Эмми с порога зазывает «гостя дорогого» на экскурсию, нетерпеливо вытягивая руки. На Аристова я не смотрю — это выше моих сил и остатков достоинства.

— Доброе утро, разбойница, — его голос густой, обволакивающий.

Мне в это утро добра отсыпать не собирается.

— Здравствуй, — бросаю через плечо, пропуская Матвея внутрь. — Эмс, что нужно сделать первым делом, когда с улицы пришли?

— Эм-м-м… Руки?

— Умница. Проводи гостя в ванную.

Опускаю её на пол, проходясь взглядом по его «экипировке». Облегающая белая майка, выгодно подчеркивающая тон кожи и каждый чертов мускул, сверху — расстегнутая фланелевая рубашка в клетку. Темно-синие джинсы. Взгляд на мгновение застревает на подбородке, покрытом густой темной щетиной. Выше него смотреть нельзя. Денжер.

— Мы еще не завтракали. Составишь компанию? Чай, кофе… Хочешь что-нибудь?

Чувствую его пристальный взгляд кожей — по спине бегут непрошеные мурашки. Матвей молчит, только кадык тяжело дергается.

«В глаза не смотреть », — напоминаю себе об установке.

Ответа не жду, разворачиваюсь на пятках в сторону кухни, оставляя гостя на главную хозяйку дома.

— Хочу, — прилетает хриплое мне между лопаток, возникает ощущение: речь сейчас идет совсем не о завтраке.

— Я буду делать кофе! — важно сообщает бегущая с мытыми руками Эмми. — Мо будет черный, а тебе с пенкой?

— Да, пожалуйста. Что хочешь на завтрак, мармеладка?

— Вафли, фруктовый салат и сок!

— А папу… — на этом обозначении я едва не давлюсь собственным вдохом, но лицо держу. — Папу чем кормить будем?

Поворачиваю голову, ожидая заказа.

— Можно мне омлет? — тихо спрашивает он с дурацкой улыбочкой.

Удар в грудь приходится.

Скотина .

Он помнит. Помнит те мои кулинарные катастрофы, когда даже обычное яйцо у меня умудрялось сгореть до состояния активированного угля.

И я тоже помню. Помню, как давился, но продолжал жевать с невозмутимым видом, врал, что вкусно.

— Окей. Вафли так вафли, — бросаю, делая вид, что не заметила подтекста.

Эмс старательно «кофеварит», пока я на автомате завожу тесто, нож привычно стучит по доске, превращая фрукты в яркую крошку.

— Ого, вот это да. Юный бариста? — Матвей подхватывает игру, расплываясь в улыбке. — Спасибо, разбойница.

Быстро выпекаю две порции вафель, не вникая в происходящее позади, украшаю йогуртом и ставлю на стол. Сама не сажусь — суечусь, подготавливая продукты для обеда. Украдкой наблюдаю, как Эмми строит отцу рожицы, уплетая завтрак за обе щеки. Скольжу взглядом по его профилю и ловлю себя на жуткой мысли: будто и не было этих лет.

Будто мы всегда так… в одном ритме.

Интересно, как бы мой Мо отреагировал тогда на новость о полосках на тесте? Обрадовался бы или окаменел?

Жаль, я никогда этого не узнаю.

— Всё хорошо? — Голос раздается над самым ухом.

Вздрагиваю от неожиданности.

Застывшая в позе журавля, с воткнутым острием ножа в разделочную доску, стою и медленно вращаю его вокруг оси, забыв о времени.

— Ты зависла минут на десять, — Матвей стоит слишком близко, прошивая своим теплом мой хлопковый костюм насквозь. — Мы доели, я посуду принес… Ты стала лучше готовить. Было неожиданно вкусно, — он точно издевается! — Спасибо.

Передавая из рук в руки грязные тарелки, соприкасаемся пальцами. Всего секунда, но меня прошибает настоящим высоковольтным разрядом. Кожа горит. Я едва не роняю дорогой фарфор, судорожно перехватывая края.

— Никогда больше так не подкрадывайся, я задумалась, вот и застыла, ты напугал меня, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди уже, не мешайся. Если что-то понадобится, я здесь.

— Извини, ты просто сказала, что вы не завтракали. Но сама не съела ни кусочка, — продолжает дышать мне в затылок, не двигаясь с места, чувствую его взгляд на своей открытой шее.

— Позже поем. Не хочется.

— На меня смотреть тоже не хочется?

Вопрос повисает в воздухе. У меня есть на него заготовленный ответ.

«Да, не хочется, отвали!»

— Мо, идем! Я еще не показала тебе замок из лего! — подбегает мое спасение, дергая его за край рубашки.

Надеюсь, мой выдох облегчения не прозвучал как шум турбины самолета. Плевать.

За готовкой время летит незаметно, но к появлению на пороге Лиама с тяжелыми пакетами из супермаркета я на пределе. Взмыленная, взвинченная присутствием Аристова в моем доме, я буквально кидаюсь к другу за порцией жалости и сострадания.

Лиам — мой спасательный буйок в океане спутанных чувств к моему прошлому и моему будущему. К двум мужчинам.

Видя мое состояние, он по-свойски притягивает меня за плечи, прижимая к себе, и нежно целует в лобик.

Для нас это привычный код, жест чистой, платонической любви.

Но для Матвея, который возникает в дверном проеме в ту же секунду, это выглядит очевидно иначе.

Успеваю заметить, как он дергается, делая резкий шаг назад, будто на полном ходу влетел в невидимое стекло. Лицо каменеет, глаза темнеют до черноты, превращаясь в два бездонных колодца.