В квартире Шона полно моих вещей, есть даже коробка с игрушками Эмми на случай, когда мы проводим время на его территории. Притираемся, так сказать. Но без ночевок.

До свадьбы Эмс спит исключительно дома — в своей комнате, со своими ритуалами. Я не хочу форсировать события, поэтому редкие ночевки пока только для нас.

Если честно, мои визиты к Шону сложно назвать «ночевкой». В половине шестого утра я уже вызываю такси. В семь Эмми начинает ворочаться и искать меня. Она должна найти маму рядом, уткнуться носом в грудь и проспать еще пару часов. Если нет — она плачет, и я себя ненавижу.

Быть мамой не всегда удобно. Но моя дочь — лучшее, что я создала в этой жизни. Моя самая большая любовь. А любовь ведь не обязана быть удобной, правда?

Заходя в лифт, я отчаянно пытаюсь отцепить от себя этот вечер. Просто выключить мозг, выкинуть ужасный ужин из головы — не выходит, напряжение зашкаливает.

Миллер пребывает в аналогичном состоянии — застывший за секунду до детонации.

Стоит дверям сомкнуться, как он вжимает меня в зеркальную панель.

Шон впивается в мои губы, запуская ладони под тренч, — хаотичное метание по голой спине. Злые, отчаянные поцелуи. В них нет и капли прежней нежности — только голод и яростное желание указать границы, мою принадлежность ему.

Отвечаю с тем же остервенением. Лучше так, чем выжигать остатки сил руганью. Мне жизненно необходима эта разрядка. Нужно вытравить из себя въевшиеся воспоминания о другом мужчине.

Клацанье замка.

Вваливаемся в квартиру, не разрывая поцелуя. До спальни не дотянем — секс случится прямо в коридоре.

Под аккомпанемент брошенных на подставку ключей Шон рывком задирает черную ткань платья, собирая её гармошкой на талии.

Резкий шелест фольги, звук раскатываемого латекса — и хлесткий, бесцеремонный толчок, от которого я вскрикиваю, ударяясь затылком о стену позади.

Раздираю дорогую рубашку без задней мысли — уверена, он не расстроится, у него их много, — впиваюсь ногтями в плечи. Лицо Аристова представляю, оставляя глубокие борозды. Всю злость вкладываю в эту «ласку».

— Да, детка, вот так… — хрипит задыхающийся Шон. — Громче, еще громче. Ты такая мокрая…

Отпускаю себя, захлебываясь стонами. Это удовольствие больше похоже на агонию. В уголках глаз закипают слезы, я выгибаюсь навстречу его движениям, подмахивая в такт, теряя связь с реальностью.

— Ты сегодня просто взрывная, Ми. Люблю тебя, девочка… — горячее дыхание обжигает висок.

Взрываясь от оглушительного финала, плотно зажмуриваюсь. Шон ускоряется, пытаясь догнать меня, а я пытаюсь убедить себя в правильности выбранного пути.

В том, что этот оргазм — самый яркий за все наши отношения — лишь доказательство опыта в любовных делах моего будущего мужа.

Внушаю себе эту ложь, пока перед глазами, вопреки всякой логике, стоит кривая, торжествующая улыбка Матвея.

Кончаю второй раз подряд с его именем на губах, которое — слава богу — умудряюсь не вытолкнуть вслух.

16

Дерево скамьи едва нагрелось под полуденным солнцем. Сижу, поджав ногу, и наблюдаю за невысоким забором площадки, где носится Эмми.

Дочь визжит, смеётся, что-то азартно объясняет Лиаму, размахивая руками — выстраивает очередной гениальный план. Ли послушно исполняет роль ассистента: кивает, поддакивает, время от времени сканируя пространство. Этот контроль работает сразу в нескольких плоскостях: Эмми, периметр, я.

Улыбаюсь.

Моё. Центр. Точка опоры.

Единственное, не дающее окончательно сойти с ума за последние дни.

Пальцы сжимают остывший картон стакана. Последний глоток фруктового чая сделан целую вечность назад. Мысли мои то и дело соскальзывают в ночь ссоры.

Туда, где всё началось с безумной вспышки в коридоре, а закончилось долгим молчаливым душем. Вода стекала по телам, смывая пот и ядовитые образы чужих взглядов. Позже, уже в постели, когда первая страсть утихла, сменившись тягучим теплом, я прижималась лбом к плечу Шона, ощутив умиротворение и лёгкость. Настоящую. Без эха.

Его руки бережно замыкали кольцо вокруг меня, дыхание согревало макушку. В ту минуту, окутанная этой обманчивой безопасностью, я почти созрела. Сказать. Про Эмми. Про всё. Лиам прав: нельзя тянуть до алтаря, Шон обязан узнать правду именно от меня.

Я начала осторожно, издалека. Стала делиться планами на ближайшие дни, упомянула встречу с Лёшкой… и в этот момент Шона будто подменили.

Вместо ласкового мужчины рядом оказался холодный незнакомец. Он напрягся, отстранился и заговорил тоном, не терпящим возражений. Ему, видите ли, претят все «чемпионы моего деда». Ни Лёшка, ни Матвей не вписывались в его картину моего «правильного» окружения.

— Не трогай Лёшу, — отрезала я. — Он мой друг.

Про Матвея — ни слова. Этого и не требовалось. После заявления Шона о том, что Аристов — пещерная горилла, а все бойцы — дегенераты, я решила прикусить язык. Точно не время радовать будущего мужа новостью о скором удочерении ребёнка этой самой «гориллы».

Мы сцепились по-настоящему. Впервые — сорванные голоса, эмоции, которые раньше обходили наш присыпанный ванильным сахаром союз стороной. Шон твердил, что это «не мой круг», требовал ампутировать прошлое. Я отвечала, что он не имеет права вгонять меня в рамки.

В какой-то момент стало ясно: дело не в Лёшке. И даже не в Аристове. Шона бесит потеря контроля над ситуацией.

Обиднее всего было услышать, что я, оказывается, виновата в его «упущенной выгоде». Выяснилось: встретив меня, он разорвал отношения с Ингрид, от отца которой сейчас напрямую зависит комфорт его задницы в новом кресле и наши с Эмми «хочушки».

Я, естественно, не выдержала. Ледяным тоном предложила вернуть кольцо, расторгнуть помолвку и катиться к Ингрид — ебать её долго и счастливо, пока папаша Дейв не поставит нужную подпись.

Побагровевший Шон подскочил, как ужаленный, и принялся метаться по комнате, словно загнанный зверёк. Последним выкриком, который я услышала, уходя, было:

— После этого бабуина я бы её даже ради подписи трахать не стал!

До сих пор не могу понять причину, по которой испытала полосующую боль в районе груди.

Новость, что мой жених в принципе рассматривает секс с бывшей как валюту в бюрократических махинациях? Или причина, по которой он на это «не пойдёт»?

Хорошо, что промолчала про Эмми. Но сказать всё равно придётся. Боже, как же всё сложно и тошно во взрослой жизни.

Собиралась в гробовом молчании. Останавливать меня никто не пытался, провожать — тем более. Вопрос моего транспорта Шона тоже не интересовал. Растерянная и злая, я сама ловила такси в четыре утра. Ни звонков, ни смс с вопросом, как добралась, в телефоне не обнаружилось. Глухо.

Шон выпал из реальности на сутки. Я тоже не горела желанием идти на контакт.

А сегодня утром курьер принёс охапку пионов. Моих любимых. И коробку пирожных для Эмми.

Созвонились по видео. Дочь сияла, самозабвенно болтая о танцах и новом платье. Важничала.

— Ты придёшь? — спросила она, заглядывая в экран.

Шон улыбнулся своей фирменной, располагающей улыбкой, и я снова ощутила этот укол под рёбрами. Убеждение, что он станет идеальным отцом для мармеладки. Что однажды она и правда назовёт его папой. Ссоры случаются у всех пар, а те, кто уверяет в обратном, — лжецы. В груди снова неприятно царапнуло, но я списала это на остатки обиды.

— Конечно, — мягко добавил он. — Отменю все дела и приеду посмотреть на твоё выступление.

Эмми захлопала в ладоши, Шон пообещал выбрать для неё самый красивый букет, и я почти поверила: мы всё утрясли. Перешагнули через этот конфликт и двинулись дальше.

Наверное .

Перевожу взгляд на площадку. Визжащая Эмс несётся куда-то вглубь, Лиам следует за ней с видом обречённого героя. В груди наконец становится просторнее.

— Привет, дружок.

Рядом материализуется пёс — рыжий, смышлёный сеттер с янтарными глазами. Очень хорошо знаю эту породу: в моём детстве рекламу собачьего корма с таким псом часто крутили. Он осторожно тычется мокрым носом в мою ладонь, вырывая из вязких мыслей о ночном скандале. Автоматически чешу его за ухом, вдыхая запах пыльной шерсти.