Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!

— Это не случайности, Аристов! — истерю я. — Он угрожал! Запретил говорить, обещал уничтожить твою карьеру, клялся, что ты сядешь. Я врала по его указке, слышишь? Я свою жизнь на твою обменяла! Пуанты на стенку повесила, чтобы ты, как орангутанг, по своей клетке скакал!

Жадно хватаю воздух, легкие горят. На искаженном от шока лице напрягаются мышцы, челюсть ходит ходуном. Матвей открывает рот, но я не даю ему вставить ни слова.

— Заткнись и слушай! — гневно тычу пальцем ему в грудь. — Если бы ты не был таким кретином узколобым, всё было бы иначе! Ты должен был просто идти вперед и не оборачиваться. — Припоминаю ему старую легенду. — У «мармеладки» был бы папа, а я бы вышла за тебя! — про себя добавляю: если бы позвал, конечно. — Нет, я бы за тебя не вышла, потому что ненавижу! Лучше бы тебя никогда не было!

В повисшей тишине отчетливо слышно, как из рассеченной брови капает кровь, звонким эхом бьющаяся о кафель.

Кап.

Кап.

Кап.

Блаженство от того, что я выплеснула скопившийся яд, неописуемо. Выгребай, Аристов. И живи с этим теперь.

Матвей стоит неподвижно, только руки, сжатые в огромные кулаки, начинают мелко подрагивать. Весь его боевой транс и напряжение «непобежденного» осыпаются нам под ноги вперемешку с грязными тейпами.

Пытаюсь уйти, но он не дает. Пятой точкой чувствую: пора рвать когти, пока нас обоих не накрыло окончательно.

— Дай пройти! — завожусь по новому кругу.

Мой серый костюм весь в бурых пятнах, но Аристову, видимо, мало. Перехватывает меня, добавляя новые.

— Поехали домой, Бу. — упирается лбом в мою переносицу. — Поехали к дочке.

— Куда «поехали»?! — пренебрежительно выплевываю ему в лицо с ехидной улыбкой. — Ты нам не нужен! На праздник езжай, «с дальнейшим продолжением». — Делаю недвусмысленное движение сжатым кулачком.

Применяю новую попытку проскочить к выходу, но едва смещаюсь на пару-тройку дюймов, Матвей выбрасывает вперед руку, намертво вцепляясь в косяк над моей головой. Не касаясь, преграждает путь своим телом.

Его трясет. Меня трясет, мутит, кровь из рассечения попадает в его глаз. Зрелище настолько жуткое, что хочется отгородиться.

— Посмотри на меня, — хрипит он. С мольбой, переворачивающей весь мой внутренний мир. — Мира, посмотри на меня.

— Нет! — упрямо пялюсь на дверь душевой, расположенную в десяти метрах за его спиной. — Я всё сказала. Те, кого ты хотел видеть, стоят за дверью и ждут продолжения банкета. А я ухожу.

— Да посмотри ты, блядь, на меня! — рявкает, вскидывая руки вверх, оборачивается вокруг оси и снова нависает, возвращая ладонь на косяк. — Сразу после фейс-оффа мне пизды навесили. Я не заметил троих со спины.

Только сейчас замечаю слегка пожелтевшие по краям синяки на торсе — они другие. Не свежие отметины от перчаток соперника, а глубокие, багрово-черные гематомы от чего-то тяжелого.

— Хуй знает, че по чем, но после было так херово… Бой под вопросом стоял. Да я врачу не мог обратиться. Если бы наши с Ильей думки подтвердились и мне бы поставили трещину в ребре — дисквалификация. Шел на шару. И да, видеть, как ты пришла с другим, как он тебя лапает, — это вышка, Мира.

Молчу, до боли закусив губу, жадно разглядывая его тело.

По спине проходит вибрация, дверь содрогается от сильных ударов. Шон снаружи с ума сходит, беснуется.

— Ми! Открой сейчас же! Аристов, коснись её хоть пальцем — я тебя из-под земли достану! Охрана, ломайте чертову дверь!

Его голос срывается на ор, в котором яростно звенит собственничество. Для Шона происходящее не просто беспокойство — это крушение его идеальной витрины с последующим мародерством.

— Но ты пришла. Стояла там не ради шоу, не в випке рядом со своим «женихом». Это другое.

Игнорируя шум и угрозы, выжигает меня насквозь.

Реакции ждёт?

В голове наконец складывается пазл: слова Ильи, Ингрид, выставившая всё иначе, нападение в подворотне...

За спиной слышна стычка, глухие удары и резкая двуязычная брань.

Аристов рывком дергает засов, настежь распахивая дверь.

В проёме я вижу Шона. Мой обычно невозмутимый, рассудительный дипломат сейчас багрово-красен от ярости и полностью готов к схватке. Кажется, в нынешних реалиях он всерьез прикидывает шансы уложить противника, совершая фатальную ошибку — он принимает раненого медведя за безобидную добычу.

Матвей молча идет напролом, задевая Шона плечом с такой сокрушительной силой, что Миллера ведет в сторону. Это даже не удар, а негласное предупреждение: «Не стоит».

Однако я вижу, что и самого Аристова заметно кренит вбок, шаг тяжелеет, становясь почти волочащимся — адреналин, державший его в тонусе, выветривается, оставляя после себя удушающую слабость.

Я смотрю на Шона, на его гневный вид, а потом на ободряюще подмигивающего Илью в коридоре.

С меня будто цепи сняли.

Клетка наконец распахнулась, выпуская на волю несчастную птицу.

34

Как и всё в балете, пуанты — расходный материал.

За карьеру балерина стаптывает тысячи пар, за сезон — до трёхсот. На каждую пару уходит по четыре атласные ленты, больше метра в длину.

Тысячи пришитых полос, аккуратно опалённых по краям, чтобы не осыпались. Иногда кажется, что я помню запах жжёного атласа лучше, чем аромат родного дома.

Перед тем как улететь, я выгребла все запасы — старые, истоптанные на репетициях, новые, ещё пахнущие магазином.

Путаясь пальцами в нитях, я швыряла в коробку без разбора всё, что попадалось под руку.

Потом вынесла увесистую ношу в мангальную зону. Плеснула розжиг и подожгла.

Горело красиво. Ярко. Почти празднично. Жаль только, очень быстро.

Атлас вспыхивает мгновенно, оставляя после себя тлеющую серую пыль. Наверное, сейчас я чувствую себя именно так. Не более чем горсткой праха некогда блестящего атласа.

Мчась на арену — гонимая ревностью, злостью и накопленной за годы обидой, — я впервые перестала быть удобной. Перестала стремиться угодить людям во вред себе. Стало легче, но сердце всё равно ноет, не попадая в ритм этой победы.

Пока все отходили от шока, я прокрутила в голове десятки сценариев, и ни один не совпал с реальностью. Я ждала от Матвея чего угодно, но только не холодной отстраненности.

Команда празднует. Тренеры, секунданты, катмены — ликующий гул, хлопки по плечам, удушливый запах спиртного.

В комнату вплывает всё достопочтенное семейство Нельсонов, возглавляемое несущейся на Аристова Ингрид.

Тупорылая блондинка даже меня с кривым хуком в челюсть переплевывает — на полном ходу влетает в Матвея, не думая о травмах.

Идиотка.

Помимо меня, это, кажется, всерьез беспокоит только Илью и медика, который, судя по всему, тоже осведомлен о возможных травмах.

Покривившись, Матвей стоически выдерживает увесистые поздравления своей девушки, жмет руку её отцу.

— Держи. — Илья сует мне пластиковый стакан с ненавистным пузырящимся напитком. — На безрыбье, как говорится…

Поморщившись, выпиваю содержимое залпом.

Вкуса не чувствую, будто обычная минералка, в которой растворили гранулированную лимонную кислоту.

Плыву глазами по раздевалке в поисках Миллера. Он стоит чуть в стороне, о чем-то переговариваясь с Пенилопой, поглядывая время от времени в мою сторону. Думаю, делать мне здесь больше нечего. Свой лимит на скандалы я истратила, если и ругаться с Шоном, то точно не сегодня.

— Ильюш, я, наверное, пойду. Спасибо большое за помощь, я была очень рада тебя видеть.

Щеку жжет. Поворачиваюсь по направлению к источнику и тут же врезаюсь в полыхающий ненавистью взгляд Ингрид.

— Ты присмотри за ним, пожалуйста, и, если он один соберется ехать, не пускай, езжай с ним, помоги. Он… он не такой, как вы с Лешей, не такой тусер…

— Может, сама? — подначивает с хитрой улыбкой.

Качаю головой.

И он перестает улыбаться, становясь серьезным.