Мне нельзя находиться рядом с Аристовым.

Это опасно. Это деструктивно. Сам факт того, что я позволяю себе об этом думать, — уже чреват.

Беда не просто на пороге — она уже зашла в дом и чувствует себя как хозяйка.

25

За несколько дней у этих двоих появилась куча своих тем, понятных только им. Я всё чаще ощущаю своё присутствие — чисто номинальным.

Сегодня утром Эмми призналась в том, как сильно ждала, когда папа вернётся из «экспедиции».

И я вдруг вспомнила тот день полгода назад. На развивающих кружках детям дали задание нарисовать семью.

На листе А4 были я, Ли и Эмс посередине. Когда воспитательница мягко спросила, как зовут её папу, Эмми, не задумываясь, ответила: «У меня его нет».

Обычный пятилетний мальчишка, стоящий рядом, выдал ту самую детскую жестокость, которая уничтожает нежную психику: «Так не бывает. У всех есть папа. Значит, твой тебя бросил».

Да, дети жестоки.

Весь вечер мармеладка просидела в углу, глядя в одну точку. В её глазах была такая взрослая, неподъёмная грусть, что у меня внутри всё завыло. Сдуру ляпнув первое, что пришло в мою бедовую голову, я клеила куски из дебильной пиксаровской сказки и своих обрывочных воспоминаний о Матвее.

Я сочинила ей легенду о большом и добром великане, который сейчас в опасной экспедиции в ледяных горах сражается с монстрами, чтобы защитить мир, поэтому-то и не может позвонить…

Он самый сильный, самый смелый и обязательно придёт, когда выполнит свою миссию.

Мармеладка перестала грустить. С того дня в её душе поселился этот призрачный монстр-герой.

Каждый вечер перед сном она всматривалась в окно, видимо, выстраивая в голове его образ.

А я с чувством выполненного долга забила…

Когда рассказала об этом Матвею, он не смеялся. Он криво и как-то болезненно усмехнулся, глядя мимо меня. Думаю, в тот момент он впервые осознал, какой кредит доверия ему выдало это маленькое существо.

Эмми не просто приняла его — она узнала в нём того самого «доброго великана» из маминой сказки.

И теперь она вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что для неё он — доказательство того, что её всё-таки «не бросили».

Моя легенда стала настоящей.

— Тут игрушки, вот здесь полотенца, — перечисляю по списку, стараясь больше не смотреть в глаза. — После шампуня обязательно этот бальзам, иначе волосы превратятся в мочалку. Фен в верхнем ящике. Вообще, Эмс сама всё знает. Если что забудешь — она подскажет.

Я веду себя как строгий инструктор, но внутри всё дрожит. Матвей сидит на корточках у края ванны, запуская ладонь в воду. Его увитые венами смуглые руки в белой пене вызывающе контрастируют.

— Мам, смотри! У Мо борода в пене! — заходится смехом дочь, пришлёпывая ладошкой по воде.

Она сегодня в своём любимом розовом бикини — маленькая модница не признаёт банных процедур без «костюма».

В ванной стоит густой пар, пахнет детским «Бюбхеном» и его терпким мускусным запахом с примесью цедры.

И снова белые нити прошлого шьют ровными стежками настоящее.

— Ах так? Ну держись, разбойница! — Матвей хлопает по воде, запуская волну брызг в Эмми, а заодно и в меня.

— Эй! — вскрикнув, стираю попавшую в глаза мыльную воду.

Пощипывание в глазах оказывается не самой большой проблемой: моя тонкая майка намокла, став совершенно прозрачной. Ткань облепила грудь, привлекая внимание Матвея. За секунду из его глаз вымываются любые признаки веселья. Остаётся только тёмный, первобытный инстинкт пещерного мужчины.

Брызги, пена, визг Эмми — всё уходит на задний план. Есть только тяжёлое дыхание и его взгляд, буквально ощупывающий мои плечи, ключицы, губы… грудь.

Я замираю, задыхаясь в забытом ощущении приступа асфиксии.

Мы примагничены друг к другу этой влажной тишиной, в которой я снова думаю о пещере и его желании напитать меня собой…

— Мам, полотенце! Глазки щиплет! — голос Эмми выбивает из морока, как пощёчина.

Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как полыхают щёки. Мой бедный колибри бьётся в рёбра крылышками.

Шагнув к тумбочке за полотенцем, натыкаюсь взглядом на экран его телефона.

«sosqychilas ti skoro?»

Имя отправителя — Ингрид.

Кто еще мог так дебильно написат.

Бам. Холодный душ прямо в душу.

Вся та химия, вся та близость, что плавила нас секунду назад, рассыпается ледяными осколками. Пока я здесь с ума схожу от его присутствия, прикидывая, как бы всё могло быть, будь мы семьёй, его, скучая, ждёт «запасной аэродром».

Та самая «подстилка», которая несколько недель греет его постель.

Сгребаю полотенце до белеющих костяшек.

Эмми после ванны — выжатый лимон. Трёт глаза, сладко зевая.

Сказка и сон — единственный выход. Но маленькая жадина идёт ва-банк: она не желает отпускать ни меня, ни Матвея.

— Мармеладка, твоя кровать не рассчитана на троих. Мы просто не поместимся, — пытаюсь я воззвать к детской логике.

— Тогда пойдём в комнату Мо! Там кровать огромная! Или к тебе!

Забыв о своём зароке не смотреть на Аристова, вскидываю глаза. Брови взлетают так высоко, что кожа на лбу натягивается.

— Можем в любой, не паникуй раньше времени, Мира, — смеётся, запрокинув голову. — Я не останусь, даже если очень попросишь.

«Кто бы сомневался, мудила! Тебя же Ингрид ждёт, копытом бьёт», — ехидничает внутренний голос.

Несмотря на всё моё сопротивление, Эмми своего добивается.

Мы втроём в одной постели. Забавный факт: пока Матвей рядом, она зовёт его «Мо», но стоит ему выйти за порог — он чудесным образом превращается в «папу». Нужно будет как-нибудь выяснить, что это за метаморфоза.

Дочь отключается странице на седьмой «Маугли».

Пока читала, чувствовала, как горит кожа под сухой майкой — Аристов не сводил с меня глаз, буквально прожигая ткань.

Откладываю книжку, принимаясь гипнотизировать потолок. Демонстративно зеваю, надеясь, что он поскорее уберётся.

— Проводишь? — доносится интимный шёпот в полумраке.

— Да! — чуть ли не подпрыгиваю от радости. — Конечно, идём.

Но выставить Аристова оказывается тем ещё квестом. Выясняется, что его кроссовки бесследно исчезли в недрах нашей двухэтажной квартиры. Мы крадёмся по тёмным коридорам, стараясь не разбудить Эмми.

Иду в двух шагах от бьющего в затылок дыхания. У самого порога резко оборачиваюсь сообщить, что его обуви здесь нет, и… влетаю прямо в него.

Шаг, поворот — вместо того чтобы отстраниться, Матвей опирается на стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку.

— Искать обувь в темноте — плохая идея, — шепчет, обжигая дыханием мочку уха. — Поговорим?

— О чём?

— Я хочу сообщить своим о внучке. И твоим тоже. Ты знаешь мои тёрки со стариком. Мне нужно объяснить, какого чёрта я рискую перед «главным боем карьеры», — смешно пародирует дедушку, будь ситуация иной, я бы точно рассмеялась, — меняя всю команду. Врать ему я не буду, а неудобные вопросы он уже задаёт. Я советуюсь с тобой: новость сообщишь ты или я?

Сглатываю горький ком.

— Ты же прекрасно знаешь: дедушка выбрал тебя. Он перестал со мной разговаривать ещё три года назад. Думаешь, что-то изменилось? — выдавливаю усмешку, выдающую мою боль. — Сообщай, если хочешь. Вряд ли кого-то удивит очередной фортель «импульсивной Миры».

Обида горчит, жжёт, мешает дышать. Не могу проглотить.

— Мир, — впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. — Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем — только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет — проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.

— Но…

— Мир…

— Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.

— Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? — смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.