После целой тучи вопросов разбойница задает самый волнующий:

— А как же Ли? — складывает бровки домиком переживательная малышка.

— Если хочешь, возьмем с собой.

— Ура! — громко хлопает в ладоши, снова переходя на шепот. — Его хочу взять. А Гритта и Шон? — хмурится, поглядывая на наблюдающую за нами Миру. — Их можно не брать?

Да моя ж ты девочка. Нутром чует лишних людей в нашей банде.

— Этих двоих в самолете не будет, — чеканю уверенно. — И в жизни тоже. Места закончились.

Задумывается, переваривая новости, а потом выдает то, от чего у меня сбоит дыхание и вырывается искренний хохот:

— Значит, раз мама не женится на Шоне... на ней женишься ты?

Снова эта «принадлежность» Миллера к женскому полу веселит. Малышка бьет не в бровь, а в глаз. Счастливый смех Миры тонет в подушке, а я смотрю в честные, любопытные глазенки с четким пониманием: на этот бой я выйду с самым большим удовольствием в жизни.

— Еще как, малыш. Еще как.

Эпилог

Мира

— Are you sure, Mi? (Ты уверена, Ми? ) — шепчет Лиам, косясь на соседнее кресло. — I get it, of course: the guy looks like he walked straight off the cover of some bad-boy magazine, and I bet he’s absolutely wild in bed… But are you sure you’re ready to drop everything and fly after him? (Я, конечно, всё понимаю: парень выглядит так, будто сошел с обложки журнала про плохих парней, и в постели наверняка творит абсолютную дичь… Но ты уверена, что готова бросить всё и лететь за ним? )

— Are you out of your mind, Lee? (С ума сошел, Ли? ) — перевожу взгляд на спящих в обнимку Матвея и Эмс.

— Don't sweat it, babe. The kid’s got her headphones on, and your Fighter doesn't know a lick of the language. You said so yourself (Не парься, детка. Малышка в наушниках, а твой Боец ни слова не понимает по-английски. Сама же говорила ). — отмахивается друг. — Come on, let's gossip. How is he in bed? Is he as good as his abs? (Ну же, давай посплетничаем. Как он в сексе? Так же хорош, как его торс? )

— Want to hold a candle? (Хочешь свечку подержать? ) — раздается хриплый, ленивый бас из соседнего кресла.

На вполне хорошем английском. Разве что с минималистичным, чертовски сексуальным акцентом.

Не знаю, что удивляет больше: то, что Аристов всё это время подслушивал, притворяясь спящим, или его прокачанный английский.

Помнится, раньше его познания были где-то на уровне начальной школы и божьей милости.

Черт. Я ведь действительно всё это время полагалась на его незнание.

Смотрю на Матвея, не в силах скрыть панику. Судорожно воскрешаю в памяти, сколько раз сознательно говорила при нем на английском, уверенная, что нахожусь в безопасности. Сколько личного и лишнего успела наболтать...

Пипец.

Лицо заливает краской. Щеки горят.

— Давно подтянул язык? — выдавливаю из себя, почти не дыша.

— Да года три как, — не открывая глаз, уведомляет, растягивая губы в самодовольной ухмылке.

Следующие пару часов летим в гробовой тишине. Лиам преувеличенно усердно разглядывает облака за иллюминатором, а я сгораю от смеси дикого стыда и странного, щекочущего возбуждения.

Попалась.

Визг шасси о полосу, жесткий толчок, легкая тряска при торможении. И следом — излюбленная земляками традиция: салон самолета заполняют громкие аплодисменты.

Мы прилетели.

Привет, Россия.

Лиам, хоть и обещает прилетать в гости едва ли не каждый месяц, остаться здесь не может — его жизнь прочно привязана к Штатам. Для него и для Эмс это первое знакомство с моей родиной.

Знакомый и одновременно до неузнаваемости изменившийся аэропорт Шереметьево. Именно отсюда я когда-то улетала, трусливо сбегая от проблем, разбитого сердца и посеянных моим личным Мориарти страхов.

Мы идем по длинным стеклянным коридорам к зоне выдачи багажа. Мимо суетливо тянутся люди, а перед глазами уже плывет монотонный круг багажной ленты, на которой мелькают разноцветные чемоданы.

Наша мармеладина мотает растрепанными хвостиками из стороны в сторону, засыпая вопросами то Матвея, то притихшего Лиама. Но весь этот внешний шум доходит до меня словно сквозь плотную вату — будто заложенные при посадке уши так и не разложило.

Смятение.

Наверное, это единственное слово, способное описать мое состояние. Я ведь и подумать не могла, что вернусь так скоро.

Разношерстная толпа вокруг давит на сознание. Всё почти так же, как в тот день, когда я прилетела сюда, чтобы танцевать на сцене Большого. Память безжалостно подкидывает картинку: вот здесь, прямо напротив сувенирной лавки, я когда-то выронила из рук наушники, впервые за долгие годы увидев Матвея.

Поворачиваю голову и смотрю на него нынешнего.

Чертовски красивый. Взрослый. Уверенный в себе мужчина.

Он предсказуемо приковывает к себе взгляды проходящих мимо женщин. Им глубоко плевать на сидящую у него на плечах маленькую девочку и на очевидный статус «занят». Они буквально пожирают его глазами, а меня внутри привычно подбрасывает, точно на дорожных выбоинах. Он всегда был таким — ходячим магнитом для противоположного пола.

Матвей перехватывает мой взгляд. Тепло улыбается и одними губами спрашивает:

«Всё в порядке?»

Сухо киваю.

— Смотри, — он осторожно берет меня за локоть и указывает в сторону стеклянных ограждений, где шумит плотная кучка встречающих.

Кажется, воздух в легких превращается в стекло.

Замираю.

Забываю, как дышать.

В паре десятков метров, стоя вполоборота, замер отец. Рядом мама — суетливо, нервными движениями поправляет воротник его голубой, в цвет глаз, рубашки. Чуть поодаль переминаются с ноги на ногу Лешка с Ильей. Ким и… Боже, счастливая, сияющая Майя.

А в самом центре этой безумной толпы стоит дедушка.

Словно оторванный от времени и пространства.

Моя главная боль, моя вечная недосказанность и очень дорогой человек.

Он смотрит прямо на меня, упрямо улыбается в седые усы и медленно, широко раскрывает руки для объятий. Так, словно не было этих лет разлуки, страха и глупого молчания.

Отпуская руку Матвея, срываюсь на бег.

Несусь пятилетней девчонкой, которую дедушка водил на первые занятия балетом.

На ходу стираю со щек горячие слезы и просто лечу вперед — в теплые руки, которые пахнут детством и абсолютной поддержкой.

Всё важное наконец-то сбылось.

Любимый мужчина больше не отпустит. Верный друг рядом. Дочь счастлива, а впереди — светлое будущее в окружении семьи.

Я наконец дома.

Теперь уже навсегда.

Матвей. Шесть лет спустя

Привычный мускусный запах вперемешку с резиной и разогретыми мазями. Так пахнет мой зал.

За шесть лет выкрики кихапов и шлепки ударов стали моим вторым дыханием. Сквозь мерный стук тяжелых ударов по мешкам и скрип борцовского ковра я отчетливо ловлю хлесткий, сдвоенный звук ударов на ринге.

Стою, опершись локтями на канаты, и не свожу глаз со спарринга двух молодых бойцов. Рядом, привычно заложив руки за спину, замер Константиныч. Прошлые травмы и возраст берут свое, но взгляд старого тренера остается прежним — рентген, а не взгляд.

— Смотри, как дистанцию режет, — негромко, одними губами произносит Константиныч, кивая на загорелого парнишку в синих шортах. — Шаг — подшаг, углы чисто ловит. У Гаджиева нашего тайминг от бога. Чуйка борцовская.

— Тайминг-то от бога, а левая рука где? — недовольно бурчу, фиксируя очередную атаку. — Опять после джеба ее у бедра оставляет. Ислам! Руку к челюсти верни! Перекроют — спать ляжешь!

На ринге шестнадцатилетний Ислам моментально подбирается. Он двигается легко, пружинисто, с явным бэкграундом хорошего вольного стиля, но сейчас упрямо пытается перебить соперника в стойке. Напротив него работает Антон Марков — парень плотный, базовый тайбоксер, который методично поддавливает, стараясь запереть Гаджиева у канатов.

— Зря ты к нему цепляешься, Матвей, — ухмыляется в усы Константиныч. — Парень пашет за троих. Функционалка — дай бог каждому, бензобак бездонный. Во втором раунде темп не сбавляет, кардио как у легковеса в UFC. В партере накрывает наглухо, контроль сверху плотный, тазом вяжет намертво. Я на него, грешным делом, большие планы строю. На следующую Россию по ММА среди юношей выставлять надо.