— Хорошо, малая. Будет сделано.

— Береги себя.

Крепко обнимаю Барановича за шею и направляюсь к агрессивно пышащей молодой львице.

— Привет, Ингрид. — Улыбаюсь миленько, на рядом стоящего Матвея не смотрю. — Я хотела извиниться за всё, что наговорила тебе по телефону, и попрощаться.

— Уже уезжаешь? — еле сдерживает радость сучка. — Очень жаль.

Мы обе знаем — это ложь, но поддерживаем игру.

— Еще раз поздравляю тебя, Матвей. Эмми передам, что всё хорошо.

Разворачиваюсь, чтобы проскользнуть мимо медиков с мазями и магнитами, спешащих врачевать и латать после боя.

— Сначала её рука, — отрезает Матвей, дернувшись, как только замечает мою прижатую к груди ладонь.

Замявшиеся врачи оглядываются на меня. Матвей непреклонен, он отдал им приказ, не терпящий возражений.

— Что это? — тормозит парня с бутылкой в руках. — Давай сюда.

Прослеживаю путь кочующего из рук в руки виски. Всё происходит быстрее, чем главный врач успел открыть рот.

Миг — и горсть таблеток, запитая алкоголем, испарилась.

— Ты что творишь, Аристов?! — ругает врач не ведущего рассеченной бровью Матвея.

Ингрид продолжает недобро зыркать в мою сторону, демонстративно прилипая к боку Матвея. Слишком тесно. Слишком показательно, обозначая свои права на этого мужчину.

Я смотрю на них без привычной ревности. Без вспышек ярости. Просто фиксирую, как сторонний наблюдатель.

А потом мир перед глазами заполняется чернотой.

Мне правят лучезапястный сустав.

Крепко зажмурившись, кричу, пока не закладывает уши.

Вывих в двух местах.

Мой самый неудачный и самый правильный удар в жизни.

Чуть по чуть помутнение в глазах рассеивается, сменяясь разноцветным спектром.

На моей руке защелкивают специальный фиксатор. Долго разглядываю новое украшение, с которым мы будем неразлучны ближайшую неделю.

Йохан, так зовут главного врача, разрешил снять его на пару часов для похода в театр.

Выслушав рекомендации и пожелания скорейшего выздоровления, благодарю специалистов, едва не давясь, заметив за их спинами глухую стену из нависших теней.

Илья, Шон, Матвей перекрывают собой и без того скудное освещение.

Такое скопление тестостерона вытесняет кислород в помещении.

Странное, вывернутое наизнанку чувство.

Я снова в центре внимания, в тесном, пропахшем потом и спиртом флёре.

Закончив возню со мной, фокус снова смещается на Матвея.

— Ми, я отвезу тебя домой, детка. — Шон, на удивление, спокоен. Кажется, он не намерен устраивать разборки здесь, в больничном коридоре; выглядит лишь в меру взволнованным. — Я был не прав днём, сорвался и… ты простишь меня?

Я плохо помню даты православных праздников, но в одном уверена точно: Прощёное воскресенье давно прошло, и его запоздалое покаяние сейчас не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения.

— Всё хорошо, Шо, — отвечаю я, не глядя ему в глаза. — Но везти меня не нужно. Я смертельно устала, у меня ноет рука, а у тебя на вечер были свои грандиозные планы. Ты сам сказал, что мы увидимся завтра. Вот и забери меня из театра, мне нужно заехать туда после обеда.

Делаю паузу, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.

— Думаю, нам действительно есть о чем поговорить.

— Что ты имеешь в виду, Ми? — в его голосе паника, различимая только для моего уха. — У нас ведь всё хорошо?

Это звучит одновременно как утверждение и как отчаянная мольба.

— Всё сложно и непонятно, Шо. Нам нужно многое обсудить. Надеюсь, мы всё утрясем, — отвечаю обтекаемо, просто чтобы закончить этот разговор.

Целую жениха, стараясь не запачкать его идеально белую рубашку бурыми пятнами на моих руках.

У самого выхода последний раз оборачиваюсь: на веселящихся, на Илью, толкающего тост, Нельсонов и стоящего ко мне вполоборота Шона.

Мельком замечаю заходящую на новый вираж Ингрид. Она снова виснет на Матвее, обвивая руками, трется о его щетину. Может, и правда влюбилась, но неужели она не чувствует, что душит его?

Сколько ни пытаюсь, не могу припомнить, чтобы вела себя так же показушно и неуместно.

В таком состоянии он был для меня хрупким. Я боялась его касаться. Любила словами поддержки и теплом. Хотела как можно скорее увезти и пожалеть.

Видно, в том моя ошибка была.

Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, но в этом коротком замыкании — вся наша история.

Матвей медленно снимает её руки со своей шеи. Спокойно. Почти бережно.

Что-то коротко бросает стремительно бледнеющей девушке и начинает подниматься.

Качаю головой, пресекая этот порыв предупредительным взглядом.

Хватит.

Найдя в себе остатки сил, наконец покидаю стены арены.

35

— 432 Парк-авеню, — сообщаю домашний адрес, не глядя на водителя.

Всё, что мне нужно прямо сейчас, — домой. Туда, где за идеальными квадратами окон застыл ночной город, где всё кажется упорядоченным и безопасным, а в самой розовой комнате на свете спит моя маленькая девочка.

— Извини, малышка… — выдыхаю, глядя сквозь стекло, за которым полыхает зарница.

У меня не получилось выполнить твою просьбу, но рядом с твоим папой достаточно тех, кто «на ранки подует».

Вздрагиваю от грохота. Еще час назад на небе не было ни облачка, а теперь громыхает так, как если бы небо треснуло пополам и оттуда нескончаемым потоком хлынул ливень. Но странное дело: за окном почти смерч, а у меня внутри — абсолютный штиль. Ни тяжести, ни мук совести. Прошлое наконец-то стало просто историей.

— Я прощаю себя. И тебя тоже, Мо, — едва шевелю губами, наблюдая за водяными узорами, бегущими по запотевшей стеклянной поверхности.

От созерцания капель меня отвлекают три тяжелых, гулких удара по багажнику такси. Машина вздрагивает, а я пытаюсь рассмотреть в мутном мареве происходящее, когда пассажирская дверь рывком распахивается.

— Как же ты меня бесишь! Всю жизнь, блин, с первого дня, как появилась на свет! — раскатисто смеется «прощенный», заваливаясь на заднее сиденье. — Подвезешь?

— Ты уже сел, какой смысл спрашивать? — пожимаю плечами, разворачиваясь к внезапному попутчику. — А как же вечеринка? Разве врачи не должны были…

Я замолкаю, оглядывая безумно выглядящего Матвея. Судя по всему, он сбежал прямо из-под рук катмена, не дождавшись ни обязательного осмотра врача, ни положенного после боя душа. Смытая ливнем кровь из незашитой брови тонкими ручейками стекает по его шее за шиворот черной футболки, которую он в спешке натянул грубыми швами наружу. Промокший насквозь, пахнущий озоном и всё тем же железом, сидит рядом и мелко дрожит, несмотря на пышущее жаром тело.

— Аристов, ты голову повредил? Куда ты в таком состоянии? Не дури, тебе нужно зашить бровь и отмыться. Сейчас же возвращайся к команде! — спохватившись, начинаю паниковать. — Твои ребра, Мо…

— Ты, кажется, упомянула, что дома мне все раны обработают, — хрипит, откидываясь на подголовник, и тут же прикрывает глаза. Сумасшедший! — Или опять обманула меня, Бу?

От неожиданности по телу разряды бегут. Рядом с ним всегда так. Ни здравого смысла, ни морали. Губы колоть начинает нестерпимо. Закусываю их в попытке облегчить симптомы ломки.

Он всё же назвал меня так снова…

— Что ты делаешь? — открывает глаза, прослеживая за тем, как я торопливо расстегиваю молнию на зипке. — Если это подарок в честь успешного завершения карьеры, я бы предпочел получить его наедине.

Прохлада кондиционера в салоне такси прошивает насквозь. Сложно сказать, от чего по коже сбегают мурашки — от холодного воздуха или от его горящего шоколадного взгляда.

Тонкая ткань топа не может скрыть предательскую реакцию: грудь тяжело наливается, соски отчетливо проступают сквозь трикотаж, становясь твердыми и чувствительными. Каждое движение, каждый вдох заставляют ткань дразняще тереться о кожу, усиливая эту нестерпимую пытку.

— Замолчи и надевай, Бемби! — поспешно накидываю ему на плечи кофту.