— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы — слишком много эмоций, которым я не в силах дать объяснение.

— С тобой спала, мармеладка. Зашла обнять и не смогла уйти — так здесь тепло. А ещё… я так сильно люблю тебя, что иногда плачу от счастья.

Я никогда не сюсюкала с ней — в одной умной книге вычитала, что с детьми нужно говорить на равных с самого рождения. Возможно, поэтому Эмс растёт такой смышлёной: она не просто слушает — она понимает.

— Я тоже тебя люблю! Вот так сильно, смотри! — хихикает дочка, обвивая мою шею руками, прижимаясь так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Мы застреваем в этой нежности ещё на несколько минут, прежде чем нехотя выбраться из постели.

Под бодрый бит из колонки танцуем в ванную. Пока Эмми, стоя на приставной ступеньке, с важным видом орудует розовой щёткой с блёстками, я расчёсываю её упрямые локоны. Волосы ей тоже достались от него — густые, непокорные, не желающие лежать так, как надо.

Закончив с каждодневными утренними ритуалами, наперегонки бежим на кухню готовить завтрак для нас и Лиама.

Пока я варю её любимую рисовую кашу, Деловая Мармеладина берёт на себя кофемашину, мастерски заряжая в нее капсулы и нажимает на кнопки. Параллельно раскладывает ягоды для украшения каши. Ровно по три кучки. Ювелирная точность, от которой мне снова становится не по себе — слишком уж знакомый почерк.

Со вчерашнего дня, я не нахожу себе места, все время анализируя и сравнивая, извожу себя узнаванием.

Перед глазами всплывает сто сорок вторая квартира на двадцать четвёртом этаже и гардеробная Матвея, в которой я когда-то пыталась найти спрятанного организатора пространства. Я тогда до колик высмеивала его «стерильный» порядок, не подозревая, что эта черта спустя годы прорастёт в моей дочери.

Я — ходячий хаос и анархия, но Эмми… Эмми унаследовала его тягу к идеальным линиям.

Эта педантичность в маленьких пальчиках кажется мне сейчас самым громким признанием отцовства.

— Готово, мамуль! — Эмми довольно хлопает в ладоши, не подозревая, какую бурю вызвал её перфекционизм.

Когда я ставлю перед ней стакан апельсинового сока, она не капризничает и не закатывает скандала. Дочь просто мажет по соку ледяным, совсем не детским взглядом и одним плавным, до ужаса знакомым жестом отодвигает напиток в сторону. Вместо него просит какао с маршмеллоу. И без единого звука приступает к уплетанию каши.

В свои пока еще три года Эмс уже обзавелась собственным панцирем. Она не станет тратить силы на истерики, если мир пойдет не по ее сценарию. Она просто выключит эмоции и будет смотреть на тебя в упор, пока ты сама не признаешь поражение.

Моя маленькая, хрупкая копия мужчины, которого я поклялась стереть из памяти.

Наклоняюсь и осторожно заправляю прядь её волос за ушко.

— Ты такая же упрямая, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Не решаюсь добавить «как отец», будто его упоминание — портал для призрака, который только и ждёт приглашения.

Быстро хлопающая ресницами дочь, вглядывается в меня своими бездонными глазами, и вдруг улыбается. Так светло и чисто, — дыхание перехватывает. В этом жесте нет его тьмы — только утреннее солнце. И ради этого света я готова на любую ложь, на любой ход в этой затянувшейся партии.

— Как у вас тут вкусно пахнет. Хэй, Эмс, а мне кофе приготовишь?

Как всегда без шумно, в кухню вплывает заспанный Лиам. Он замирает у столешницы, широко улыбается Эмми, сканируя меня своим невыносимо проницательным взглядом.

— Ты бледная, Ми. Опять кошмары по углам? — в его голосе нет насмешки, только усталое беспокойство. — Утро настало. Я жду обещанного рассказа.

Глубоко вздохнув, роняю короткое, как выстрел:

— С дедушкой мы не встретились. Зато был Матвей.

Секундная пауза, в которой слишком много прошлого. Моей боли и слёз, которые именно он утирал.

— И? Ты ещё на плаву или мне пора бронировать тебе место в отделении пограничных состояний?

Он пытается шутить, но пальцы, сжавшие край стола, выдают его тревогу.

— Всё в норме. Ничего не поменялось. Я выхожу замуж за Шона, Ли. У меня всё под контролем, — произношу как мантру, в которую сама верю через раз.

— Ох, милая… Надеюсь, на этот раз твой «контроль» не испарится в ту секунду, когда Аристов предложит тебе очередную порцию макарон.

Лиам кивает на Эмми, которая уже расправилась с завтраком и теперь ждёт, пока кофемашина выцедит последние капли для него.

— Судя по твоему лицу, лапшичник Мо уже предложил отведать свежего удона за его счёт.

Я лишь прикрываю глаза, согласно вздыхая.

— Вот же жо…

— Лиам! — возмущённо вскидываюсь, напоминая о присутствии ребёнка.

— Прости, я просто в шоке. Ми, ты обязана поговорить с Шоном. Неизвестно, что этот гад выкинет накануне свадьбы.

Лиам делает шаг ближе, понижая голос:

— Посмотри на неё. Она — его оттиск. С каждым днём повадки всё жёстче, всё узнаваемее. Ты тащишь к алтарю бомбу с часовым механизмом. Не дай бог он решит явить себя миру… Да и Шон не слепой. Ты действительно хочешь, чтобы секреты подпалили венчальную арку?

Я отвожу глаза.

Скрывать Эмми от семьи — привычная, почти комфортная ложь. Но утаивать правду об отце от будущего мужа и самой дочери — это уже хождение по лезвию. А учитывая, как Матвей втирается в доверие к Нельсонам, игра обещает быть грязной.

— Знаю, — мой шёпот тонет в шуме проснувшегося города. — Но я обязана держать строй, пока не пойму, куда он клонит.

Лиам молча кивает. Он знает: переубеждать меня сейчас — всё равно что останавливать лавину ладонями.

Эмми вдруг отрывается от рюкзачка, в который активно складывала все свои «богатства», и внимательно смотрит на меня, считывая вибрации моей тревоги.

Притягиваю её к себе, зарываясь носом в пушистые волоски — антенки, позволяя миру стать только нашим, сузившись до размеров этой кухни.

Жаль выдуманный покой — фальшивка.

Каждый её жест, каждый холодный взгляд — прореха в моей дымовой завесе. Если Аристов узнает, если решит заявить права, последствия станут непоправимыми. Лиам прав, разговор с Шоном неизбежен, но впереди ещё два с половиной месяца. Успеется. Наверное.

Сжимаю ладошку дочери, чувствуя её хрупкую силу.

— Я никому не дам тебя в обиду, — шепчу ей в макушку. — Всегда буду твоим щитом.

Эта мысль — мой единственный плот.

Впереди шторм, тайны и Матвей.

Но сейчас есть только мы.

И этого должно быть достаточно, чтобы дожить до завтра.

13

Вечерний свет ложится на спальню тонкими полосами, когда я в третий раз открываю шкаф и снова смотрю на одни и те же платья. Кажется, будто каждое из них задаёт один и тот же вопрос, на который у меня нет ответа.

Я провожу пальцами по ткани, пытаясь решить, что надеть. Ничего слишком вызывающего. Ничего слишком домашнего. Ничего, что могло бы выдать моё внутреннее состояние.

Сегодня обычный вечер. Ужин с Шоном.

«Обычный» — слово звучит почти издевательски. Таких ужинов у нас были десятки, и будут сотни.

Выбор падает на простое чёрное платье. Оно облегает фигуру, но не кричит о себе. Почти. Глухое спереди и длиной до колена, оно кажется скромным, пока я не поворачиваюсь спиной. Там — высокий разрез для шага и глубокий, трапецевидный вырез, открывающий позвоночник до самой талии. Я надела его ради уверенности, которой мне так не хватает в последние дни.

Мудацкий Аристов, чтоб его черти разодрали.

Натягиваю красивые трусики, тонкий пояс, чулки со строгим швом на каждой ноге. Волосы оставляю распущенными, лишь слегка подкрутив концы и перекинув их через плечо. Минимум косметики: макияж должен казаться естественным, почти невидимым.

Я стараюсь выглядеть так, будто внутри меня не идет тихая война. Ровные стрелки, мягкий терракотовый контур губ и едва заметный румянец на бледной коже. Эта безупречность линий дарит иллюзию баланса и мнимое ощущение контроля.