— Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, — приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. — Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи — и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? — значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал куда надо. — Только скажи…

Дурочка ведомая.

Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…

— Матвей, — я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. — Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, — почти задыхаюсь. — Я не могу причинить ему такую боль.

Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.

— Твою мать, Бу… А мне-то что делать? — хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.

Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.

— Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.

Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.

Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.

Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.

Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше — с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.

Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.

С секунду разглядываем друг друга, и наконец — долгожданное касание: ноющей грудью к его раскалённой коже. Я первая тянусь, выпрашивая его ласку. Хриплое мычание тонет в моих волосах, прежде чем Матвей подхватывает меня под бёдра, заставляя обхватить его талию ногами. Трусь о его ширинку ноющей промежностью — трусь, изнывая от желания немедленной разрядки.

Сжав до боли ягодицы, Матвей утаскивает меня вглубь квартиры, не прекращая шептать обещания: «Сейчас всё будет хорошо».

Впечатав меня в край стола, задевает бокал с недопитым вином. Жалобно звякнув, вслед за ним на пол летят ваза, цветы, красный пакет — всё опадает к его ногам.

Всё это не имеет значения. Сейчас есть только его губы на моей шее, зубы, задевающие кожу, и искры под веками. Я чувствую его везде — жёсткого, горячего, своего.

Бесстыжие руки разгуливают под резинкой пижамных штанов, мгновенно нащупывая все самые чувствительные точки.

Готова срываться вместе с ним снова и снова в этот омут. Едва огрубевшие пальцы парадоксально нежно начинают движения.

— Ещё… пожалуйста… — развожу шире ноги, запрокидывая голову.

Щелчок замка.

Звуки, врывающиеся в кухонное безумие, приводят в чувство.

Мы замираем в нелепой, слишком откровенной позе перед Лиамом.

Он пару секунд разглядывает нас — взмыленных, полураздетых, на фоне погрома.

— Оу… — выдавив короткий свист, без грамма осуждения кивает. В его глазах сплошное понимание. — Не подглядываю. Продолжайте.

Когда он разворачивается и уходит на второй этаж, прикрываюсь руками.

Но для меня это — знак. Будто вселенная дала мне пощёчину, чтобы я пришла в себя.

Я резко отстраняюсь, спрыгиваю со столешницы, бросаясь в сторону одежды. Матвей тяжело дышит, его глаза всё ещё чёрные от возбуждения, он тянется, игнорируя мои протесты.

— Нет. Всё.

— Мира…

— Ты как-то сказал — всему своё время, — голос дрожит, но я вкладываю в него всю оставшуюся волю. — Наше время вышло, Матвей. Прости, но я больше не в ответе за твои чувства. Уходи, пожалуйста.

Опустевший, холодный взгляд замирает на мне. Он долго смотрит на меня, потом — на тускло блестящее в полумраке кухни кольцо.

Ни слова не говоря, Матвей разворачивается к выходу, в коридоре подцепляет рубашку и майку, которые я совсем недавно так старательно с него сдирала.

Вспоминаю о спрятанных кроссовках и отправляюсь вслед за ним, но не успеваю сделать больше трёх шагов…

Входная дверь громко хлопает, погружая дом в оглушительную тишину.

Ощущая на губах соль его поцелуя, приседаю в эпицентре разгромленной кухни на мелко дрожащих икрах.

Грустно окидываю взглядом превращённые в бесформенное месиво раздавленные пирожные, перемешавшиеся с лепестками роз и осколками битого стекла. Вода из перевёрнутой вазы медленно течёт с края стола, собираясь в лужу на плитке.

Кривоватые белые стежки продолжают шиться.

Моя идеальная, выстроенная по линеечке жизнь только что была изнасилована прошлым.

— Ми? — негромкий голос Лиама сверху заставляет вздрогнуть. — Ты в порядке?

Сил что-либо ответить нет. Просто смотрю на свои руки: пальцы, испачканные в креме, горящие от его кожи ладоши, на издевательски давящий вокруг безымянного пальца обод.

Поднимаю взгляд, цепляясь за духовой шкаф. Там, сквозь копчёное стекло, просматриваются белые кроссовки Матвея.

Грустно посмеиваюсь с тяжестью в груди.

Облегчения нет.

Есть только холод, затекающий в лёгкие вместо кислорода.

26

Кажется, Матвей Андреевич наконец-то услышал меня.

Та ночь изменила всё.

Неловкость исчезла, сменившись ледяной дистанцией: мы почти не разговариваем и старательно не смотрим друг другу в глаза.

Три недели пролетели в рабочем аду. Подготовка к отчётным концертам, аттестация и перевод моих девочек на следующую ступень — в класс профессионального мастерства. Это время всегда выжимает досуха — и физически, и морально.

После определённого этапа от меня зависит не так много, однако на мои плечи ложится другое бремя — отбиваться от родителей, для каждого из которых их ребёнок — непризнанный гений, и именно их дочь обязана пройти в «большой балет».

Большинство родителей не спрашивает своих детей, хотят ли они такой жизни.

Ко мне их приводят совсем малютками — ровесницами Эмс или чуть старше. В таком возрасте сложно дать характеристику и предугадать, что будет после наступления пубертатного порога.

Часто случается «синдром Ирины Вязевой».

Вот ты — взрослая девушка, поставившая всё на балет. Ты горишь делом, всей душой мечтаешь о сцене, но собственное тело предаёт, становясь профнепригодным.

По возможности я стараюсь отсекать таких девочек на взлёте, как только улавливаю первые звоночки. Привожу в пример Иру.

С особо упёртыми родителями говорю жёстко.

Для тех, кто моих слов не понимает, как и для «Варвар», у меня подготовлены прайс-листы клиник пластической хирургии с выделенными маркером ценами на липосакцию бёдер, живота и коррекцию груди.

Обычно после совета начинать откладывать деньги на «светлое болезненное будущее» их детей уже сейчас на меня пишут жалобы, но мне плевать.

Пусть лучше ненавидят меня, чем ломают детей.

Итог всё равно один: в лучшем случае — массовка в кордебалете, в худшем — уход со сцены в никуда, без должного образования и шанса на нормальную жизнь.

Балет — это не профессия. Это диагноз, который не лечится даже после выхода на «пенсию», что уж говорить о нереализованных амбициях?

А компенсировать внутренний погром удаётся далеко не всем.

Я скорее исключение.

За прошедшее время Шон немного усмирил свою ревность и вечное желание метить территорию. Может, смирился с присутствием Аристова, а может, дело в том, что Лиам стал нашим буфером, и теперь наши с Матвеем отношения сошли на нет — мы вообще практически не пересекаемся.

Он сидит с дочкой, пока я в студии, и наоборот. В те дни, когда у него плотный график — сумасшедшие тренировки и спарринги, — у нас с Эмми девчачьи делишки.