Внутри всё вымерзает.

Какой же бред он несёт. Бред же?

Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.

Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.

Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.

— Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?

Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.

Жалкая, уставшая бороться слабачка!

На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.

И Матвею ночью я не врала — мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.

До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»

Но вместо этого я слышу:

— Ты с ним спишь?

Воздух в лёгких застывает кольями.

— Что, прости?

— Ты спишь с этим Аристовым? — его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. — В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?

Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.

— Пусти меня, Шон! — резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.

Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя — тяжело, нелепо, некрасиво.

Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.

Влетев в острый угол, тело прошибает искра — чистая, концентрированная боль, от которой в глазах кратковременно темнеет, а проясняется медленно, расплывчатыми пятнами.

Вашу ж мать… Завтра там зацветёт уродливая, иссиня-чёрная гематома. Очередная метка в мою коллекцию разрушений.

— Miss Mechennikova! (Мисс Меченникова! ) — гулкие шаги подорвавшегося с насиженного места охранника отстукивают по паркету в стремительно приближающемся ритме: пухляш Майк несётся к нам, испуганно округляя глаза.

— О боже, детка! — меняется в долю секунды Шон. Маска агрессора съехала, обнажая суетливую, липкую заботу. — Прости, я не хотел, ты просто так резко… Дай посмотрю!

— Отстань!

Отказываюсь от протянутой руки, как от чего-то заразного. Помощь Майка тоже не принимаю: меньше всего мне хочется, чтобы ко мне прикасались мужчины.

Внутри всё клокочет. Самостоятельно поднимаюсь и, игнорируя разрастающуюся в боку боль, вываливаюсь на улицу.

Прямиком к проезжей части, не глядя по сторонам, подаю сигнал жёлтым.

— Ми, подожди… — вылетает следом Шон, активно размахивая руками.

— Прости, но аппетит пропал. Напрочь, — обрываю его приближение и любой намёк на общее продолжение дня. — Дай мне время до театра. То, что ты сейчас устроил, только подтверждает мои слова. Я тебя не знаю, Шо. Ты для меня — чужак.

— Давай я подвезу тебя, мы всё обсудим, — заглядывает в глаза, выискивая покладистую и на всё согласную Миру.

— Не стоит. Каждый раз, когда тебе что-то не нравится, ты берёшь паузу «на переосмысление». Теперь этого прошу я, — чеканю каждое слово, запрыгивая на заднее сиденье «Форда».

Дверь захлопываю прямо перед его носом.

Металл звякает — точка поставлена.

Такси плавно вливается в поток, унося меня вперёд. Горло сжимается серией спазмов, кажется, я задыхаюсь. Уткнувшись лицом в спинку переднего сиденья, закусываю губу до крови, чтобы хоть немного сбавить обороты и не пугать водителя — очередного пакистанца или индуса, чьё лицо расплывается в слезах.

Ситуация становится патологически нерешаемой. Шон. Свадьба. Нельсон. Матвей. Имена крутятся в голове, как острые осколки в центрифуге, и каждый прорезает насквозь.

Впереди длинные выходные. Эмми полностью перетянул на себя отец, на работе длинный отгул — у меня образовалась прорва времени, чтобы качественно захлебнуться в собственной хандре. Самобичевание по расписанию.

Какие же мы всё-таки странные создания: хотим одного, вслух произносим второе, а злимся на третье. Или это только я такая… дефектная? Неспособная перестать метаться.

40

Из всех возможных вылазок под руку с Шоном походы в оперу и на балет — мои любимые. Так было всегда. Вплоть до этого раза.

Три дня я не разговариваю с женихом. Аристов, к счастью, тоже не лезет. Я та еще лгунишка большой сцены. Меня никто не донимает: для всех объявлен карантин. Вот уже три дня я «болею». По общим данным — ОРВИ, на деле же добровольно погружаюсь в мутные воды Припяти. Общаюсь с внешним миром исключительно через приносящего мне еду и воду Лиама.

Пару раз Аристов предпринимал тщетные попытки пробиться ко мне. Его счастье — в их провале. Во всем случившемся виноват он, и только превалирующее желание к саморазложению спасает его от обстрела чем-нибудь потяжелее антисептика.

Дочка проводит все свободное время с отцом, и, с одной стороны, хорошо, что у них так быстро выстроилась прочная связь. С другой — обидно потерять первостепенную важность в ее жизни. Теперь, просыпаясь по утрам, у нее есть альтернатива, и, по правде говоря, я бы себя тоже не выбрала.

Свою «реабилитацию» Аристов, пользуясь расположением Мармеладки, проходит под нашей крышей.

Глупое желание наябедничать на Шона, как в детстве прийти и поныть: «Вавка, бобо, пожалей меня, Мо». Но, конечно же, до такого я не опущусь, несмотря на то, что гематома на моем боку цветет всеми оттенками фиолетового и не собирается сдаваться.

Начиная с того злосчастного вечера курьеры привозят мне всевозможные вкусности и букеты цветов.

Сегодня, правда, еще не было.

Все эти дни своих атак на мой телефон не прекращает Ингрид. Долбит и долбит тупыми вопросами про Матвея, чередуя их с приглашениями «выпить кофе». Будто мы внезапно стали лучшими подружками.

Листая утреннюю ленту в соцсетях, от злости разбила чашку, наткнувшись на новый пост Нельсон.

Матвея в кадре не было, но кем нужно быть, чтобы не сообразить, для кого второй рожок мороженого, заснятый на фоне розовых кустов в Центральном парке? А следующий снимок — уже из кафе — подтвердил догадку. На первый взгляд обычный пост с обычной фотографией: завтрак, кофе и круассаны. Да только в правом нижнем углу я безошибочно различаю руку Аристова, уехавшего «к себе» пару часов назад. Когда только успел?

Пока я медленно гнию в своей «ракушке», он отлично справляется с ролью «верного парня» и любящего отца, совмещая две параллельно идущие жизни. От трогательных прогулок по парку с дочкой — до выгула породистой сучки в той же локации.

Позавчера была очередная сходка прайда, от которой меня спас желто-фиолетовый «приятель» на боку. Кто бы мог подумать, что стоит отправить фото Шону — и тот отстанет от меня. Объяснения Миллером моего отсутствия — безразличны.

Разбитая и истощенная во всех смыслах, силюсь улыбаться и шутить в недолгие визиты Эмми. Обман ребенка дается труднее всего, но объяснять маленькой девочке причинно-следственную связь моей хандры кажется апогеем идиотизма.

— Мамуль, ты обещала надеть платье принцессы! — визжит моя личная Тайра Бэнкс, запрыгивая с разбегу на кровать. — Ли-и-и!.. Ой, — осекается, — Хайди! Где платье принцессы?

Старательно подыгрывая малышке, Лиам выдавливает из себя улыбку, хотя я вижу, как на самом деле он напуган моим видом.