Продолжая разглядывать плотно прижавшуюся к Матвею дочь, ухожу мыслями к Миллеру.

Шон… Шон в последние месяцы стал другим. Слишком нетерпеливым, слишком холодным, невыносимым, чересчур «бизнес-ориентированным». Я вижу, с какой прогрессией он меняется, и это пугает: ошибаться всегда страшно, особенно когда результат ошибки отразится не только на тебе. Наступать на грабли больно, повторно получать по старой шишке — вдвойне.

Насупившаяся Эмми смешно дёргает носиком, посапывая, как маленький тушканчик, плотнее вжимается в тело отца. Не без грусти, с щепоткой ревности подмечаю: впервые она выбрала не меня, поднырнула под бок другого родителя.

Пока смотрю на них, запретная секундная слабость посещает моё экспрессивное сознание. Мне тоже хочется вот так. Я всё ещё помню, как приятно спать с ним в обнимку, иметь полный допуск к его телу, а вчерашнее испытание у окна? Я была в миллиметре от поражения. Удержала только мысль о Миллере, о данном ему слове.

Я, твою мать, невеста. И превращаться в ту самую потаскуху, о которой орала ночью, не собираюсь. «Хватит, Мирка. Тормози», — приказываю себе, отворачиваясь к окну.

Я ведь сама по себе — чистая анархия. И в чувствах, и в пространстве, и в действиях. Но забавно выходит: педант и перфекционист Аристов, у которого вся жизнь по линейке, в любви оказался абсолютным хаосом. А уравновешенный Миллер, мой оплот стабильности, в бытовых условиях — тот ещё грязнуля, вечно разбрасывающий галстуки и носки по углам.

Два полюса, а я застряла где-то посередине, пытаясь навести порядок там, где его никогда не было.

Тихо, почти не дыша, сползаю с кровати. Нужно уходить, пока Матвей и Эмс не проснулись. Пока все эти странные желания, перемежёванные с застарелыми чувствами, не затянули меня обратно в воронку, из которой будет тяжело выгребать.

Бесшумно, как тень, покидаю комнату. Сегодня на повестке — разговор с Шоном и финальная расстановка всех точек над «i».

Прижимаюсь к холодной стене коридора, позволяя себе вдохнуть полной грудью. На секунду становится легче, но стоит сделать шаг в сторону гардеробной — талия полыхает. Фантомное жжение от его рук.

Слабовольная. Когда я только успела стать такой немощной?

Опять этот невыносимый, опоясывающий жар, прожигающий дыры в логике.

Ровные ряды одежды содрогаются при моём появлении. В скором времени здесь случится грандиозный погром, который старательная мексиканка Алехо будет разгребать до самого вечера, напевая под нос колоритные песни.

Шёлк, лоснящийся кашемир, идеальные стрелки брюк — гора дорогих тряпок летит на пол, принесённая в жертву поискам сегодняшнего образа. Мне нужен доспех. Строгий кофейный жакет и графитовые брюки. Никаких вольностей, никаких летящих «балетных» мотивов. Единственный акцент — пёстрая косынка.

Натягивая узкий рукав, морщусь — фиксатор на запястье напоминает о вчерашнем глупом «ударе».

Балда же, где я и где он?!

Аристов сон десятый видит, ему не привыкать к болячкам куда более серьёзным, а мне теперь как документы подписывать без рабочей руки?

Захлёбывающийся в собственном ритме Нью-Йорк обдаёт меня шумом спешащей толпы и надрывными клаксонами замерших в пробках машин. Сама не замечаю, как добираюсь до студии раньше срока. Оно и к лучшему: с «украшением» на правой руке просмотр портфолио новых учениц займёт в два раза больше времени.

На фото — десятки малышек с тонкими лодыжками и горящими глазами. Когда-то и мои горели так же.

Так, соберись… Сейчас нужно сосредоточиться на сборе группы, безжалостно отсеяв тех, кто не потянет. Только вот буквы в анкетах расплываются под воздействием предстоящего разговора.

Мы должны встретиться через час, и вся эта неопределённость висит над моей головой дамокловым мечом. Внезапные вспышки агрессии, ледяная ревность, исчезновения на несколько дней… Что это, Шон? Демоверсия нашего брака? Если ты выкидываешь подобное сейчас, при малейшем разногласии, то что ждёт меня после алтаря? Под замок посадишь?

Конечно, я понимаю, в чём корень зла. Вернее — в ком.

Умотал меня чёртов любовный квадрат, напоминающий пыточную камеру. Шон спал с Ингрид — теперь с ней спит Матвей. Матвей когда-то владел каждой клеткой моего тела — теперь на его месте Шон. Мы все перепутались, переплелись телами и обидами. Это мужское соревнование на выносливость, где призом служим не мы, а их раздутое эго. На языке первобытного соперничества — извращённая шахматная партия, в которой каждый ход лично мне стоит куска души.

Даже самый здоровый человек сойдёт с ума в такой среде, вот и я чувствую лёгкое поскрипывание моего шифера.

В кафетерии студии беру двойной, горчащий на языке эспрессо. Бодрит.

Я люблю Шона. Точнее, я убедила себя, что люблю ту безопасность, которую он олицетворяет. Но безопасность не должна пахнуть страхом. Если его что-то не устраивает — пусть учится разговаривать, а не борется со мной, прячась за дверью кабинета и за надуманными объёмами работы.

Поправляю волосы, глядя в отражение потухшего экрана. Бледная, с тёмными кругами под глазами.

Невеста года, чёрт возьми.

Вернувшись в кабинет, сажусь за стол, потупившись, рассматривая стопку папок. Фамилии учениц по-прежнему преобразуются в нечитаемую вязь.

Короткий сигнал разрезает тишину.

«Sho»

— Буду через 20 минут. Внизу подождать?

Заехать, значит, решил. Тоже не терпится побыстрее с точками разобраться?

— Освобожусь через полчаса. Поднимайся, если хочешь.

Размяв затёкшую шею, иду к небольшому зеркалу в углу, поправляя жакет, цепляюсь кольцом за твидовую ткань — оно давит, мешает сжать кулак, теперь и вещи мои портит.

Выругавшись, отдёргиваю полезшую наружу нить. За этим занятием не сразу замечаю стоящего у входа в кабинет Шона.

Миллер всегда был олицетворением пунктуальности, вот и сейчас прибыл минута в минуту.

Каждая ворсинка на месте, каждый волосок уложен гелем — такой знакомый и одновременно чужой. Передо мной стоит тень моего жениха: тёмно-синий пиджак помят, ворот рубашки расстёгнут больше обычного, а на подбородке — вчерашняя щетина. Дополняет ансамбль запах перегара и вчерашнего веселья.

— Привет, Ми, — бросает неестественно бодрым, слишком громким для этого маленького пространства голосом.

Он делает шаг для приветственного поцелуя, но я рефлекторно, поморщившись, отклоняюсь назад.

Этот нерадушный жест не остаётся без его внимания. Красные, воспалённые глаза впиваются в моё лицо, сканируя на предмет пушка на рыльце, которого, благо, нет.

— Привет, — отвечаю тихо. — Ты выглядишь… уставшим.

— Работа, Ми. Вечные отчёты, Дейв со своими капризами… — он машет рукой, проходя вглубь кабинета. — Ты готова? Нам нужно обсудить список гостей. Мать прислала ещё десять фамилий.

Я смотрю на его спину, на нервно поправляемые им манжеты. И в груди нарастает холодная, колючая пустота. Поражает фальшивое спокойствие и лёгкая непринуждённость, будто мы не терпим бедствие.

— Шон, — мой голос звучит тускло, почти механически. — Подожди со списком. Нам нужно поговорить о другом.

Он оборачивается, вскинув брови. Во взгляде мелькает агрессия, которую он уже не в силах прятать за показным спокойствием.

— О чём же?

Я сглатываю, собираюсь с духом и, глядя в его темнеющие глаза, проговариваю:

— Может… мы поторопились со всем этим? Со свадьбой. С планами.

Замерший Шон смотрит на меня с таким замешательством, будто у меня выросла вторая голова. Его рука, тянувшаяся к спинке стула, застывает в воздухе.

— Поторопились? — переспрашивает хриплым, царапающим уши шёпотом, который через секунду превращается в рык. — Ми, ты не заболела? Что за бред ты несёшь?

— Это всего лишь вопрос, Шон. Знаешь, в последнее время ты стал слишком… грубым. Воспринимаешь моё присутствие как должное. И я подумала…

— Может, потому что это ты ведёшь себя странно в последнее время? — перебивает, демонстрируя своё «расположение» к данной теме. — Я вкалываю ради нашего будущего! Забочусь о твоей безопасности, о беззаботной жизни Эмми, торчу в офисе сутками, пока эта горилла из России кусок за куском отрывает моё!