Дура. Сбежала, бросив всё, включая Мо. Ненавижу себя за то, что повелась на эти детсадовские разводки.

А Аристова — за то, что ничего не стал предпринимать сам, и моих попыток не оценил. Видел, что приехала, видел, как к нему прорывалась. Но все равно взял и отвернулся.

Горючая обида поднялась, когда дождалась. Сидела, караулила его — и докараулилась. На парковку зарулил красный «Кайен», из которого выплыла пресс-секретутка, плечевая альпинистка и просто мерзкая стерва Настя.

Аристов вышел из клуба, разгорячённый после спаррингов, красивый такой, до боли родной. Я тоже вышла — шага не успела сделать, он пресс-секретутку свою тискать начал, целовать. Она руками своими по плечам его стала водить. А он целовал её.

Думала, моё бедное сердце разорвётся. Как дальше быть — не знала. В себя пришла потому, что нельзя было разваливаться. Меня дочь дома ждала.

Я оставила её всего на пару дней с Лиамом, и если бы всё было хорошо, он бы её привёз. Но «хорошо» не случилось. Он даже не страдал. Меньше недели ему потребовалось, чтобы утопить свою «любовь» ко мне в компании своей пресс-секретутки. И, как я поняла, так он с ней и остался. Хотя иногда я натыкалась на статьи о нём — чисто случайно — и там он был с другими.

Матвей всегда жил чересчур обособленно. За эти годы ничего не изменилось. Сейчас тоже периодически мелькает в светской хронике — неизменно с новой женщиной на прицеле. Смотрю на эти фото и чувствую, как под рёбрами ворочается старая обида.

От Мо в моей жизни осталось многое. «Гандон хохлатый» в адрес Савина, например. Аристов подобрал это определение идеально — оно до сих пор греет мне душу, когда вспоминаю тварь эту.

Можно проклинать Савина до седьмого колена, обвиняя в хорошей репродуктивности его предков, но реальность проще: вина не только на нём, как бы ни хотелось думать обратное. Каждый сам делец своего счастья. Этот псих решил, что в развале его карьеры виновата я. Выставил условия. А я по трусливой тупости не стала проверять, насколько далеко он зайдёт в угрозах мне и моим близким.

Ду-у-ура…

Из поездки я вернулась через сутки. Дома переночевала, тепло поболтала с братом, отшучиваясь от всех вопросов. Как маленькая, посидела на коленочках папы, обнимая его за шею.

С мамой проговорили до полуночи за её целебно-волшебным чаем от сердечных болей. Жаль, дедушка домой не приехал — в клубе своём бойцовском заночевал.

И вроде как с семьёй примирилась почти со всей. Они звали остаться, уговаривали. Но я не захотела — чужая Россия мне стала ещё когда на большой сцене сиять приезжала, с появлением осуждения и неприятия в глазах близких — подавно.

Дышать одним воздухом с Аристовым не хотелось, не то что делиться своим чудом. Верности ради никому решила не говорить, чтобы он никогда-никогда не узнал об Эмми. С меня всё началось — я ту дверь открыла, он решил шарахнуть. Бога ради.

2

Сейчас моя жизнь — это Манхэттен в разрезе: двухэтажная квартира с кучей спален и вид, от которого захватывает дух. У меня есть Шон, для которого я — самое шикарное украшение на светских раутах, его «лучшая и восхитительная девочка». Есть моя Эмми — миниатюрная крошка, так похожая на меня маленькую.

Ещё есть Лиам — мой лучший друг и соратник со времён NYCB, когда я ещё ютилась в небольшой квартирке на Спринг-стрит в Сохо, отдавая руки и ноги за мечту, идеалы — балет. Ли жил через лестничную клетку, начинал свою карьеру галериста, был поглощён творчеством и самой идеей являть его миру. Каждый день мы сходились в дверях с кофе навынос, оба уверенные, что мир крутится вокруг искусства и немного вокруг нас. Когда около четырёх лет назад я в панике бежала обратно в Нью-Йорк, не думая и секунды, — просто пришла к Ли, как приходят туда, где не зададут лишних вопросов, не осудят, примут с распростёртыми объятиями и свободными ушами.

С тех пор Лиам успел побывать моим личным психологом, коучем по выживанию, голосом разума, который иногда звучал громче моего собственного, а позже — и бебиситтером Эмми, будто так было задумано с самого начала.

Решение жить на одном этаже, занимая соседние спальни, оказалось одним из редких случаев, когда я не наломала дров: нам так удобно, нам так спокойно, и это спокойствие — почти роскошь, за которую я держусь крепче, чем за любые прежние титулы.

Возможно, наше сожительство кажется окружающим странным, но нам плевать. Для особо въедливых у меня припасена любимая с детства сказка про любопытную Варвару и свежий прайс в клинику пластической хирургии.

Шон неоднократно шутил, что ревновал бы к Лиаму и набил бы ему морду, если бы не знал нашу историю с изнанки. Смягчал и тот факт, что именно Лиам нас познакомил.

Квадратура нашей квартиры позволяет хоть танковую дивизию разместить, и Лиам в этом пространстве — тот самый стержень, на котором держится весь обширный быт.

Я не представляю свою жизнь без этого парня, он — самый добрый и мягкий человек с тонкой душевной конструкцией из всех, кого я знаю, при этом достаточно серьёзный, жёсткий руководитель-галерист.

Его галереи успешны и давно работают как отлаженный швейцарский механизм.

Самая первая из них открылась в уютном кирпичном здании в Сохо около шести лет назад. Именно она до сих пор остается моим фаворитом. Возможно, потому, что в то время я была единственным человеком, кто верил в успехи Ли. Его музой. Эта галерея — напоминание о моей "прошлой жизни", где я была «Этуалью» влюбленной в сцену и немножечко в… него, в моего непобедимого бойца, оказавшегося тем ещё мудаком.

Бывает же…

Думаешь о чём-то хорошем, а потом одна мысль за него зацепится — и настроению конец.

Так, о чём бы хорошем подумать…

Кофе!

Там же, на Спринг-стрит, всё ещё коптит наша любимая кофейня с лучшим кофе и маффинами в городе. Та кофейня уникальна собственным производством кофе. Внутри нее стоит стеклянный бокс, в котором находится машина для обжаривания и фасовки зёрен.

Ребята тоже своего рода творчеством и искусством промышляют, только гастрономическим.

Иногда Ли заезжает в тот свой филиал и непременно балует нас свежими маффинами.

Даже жаль, что статус босса позволяет Лиаму рулить процессами удалённо, и потому такие дни бывают редко. Большую часть времени Ли проводит дома — в странной, но идеально подходящей ему роли «мистера Мускула» и «Мэри Поппинс» в одном флаконе, великодушно давая мне возможность наладить личную жизнь и побегать на свидания с шикарным во всех планах Миллером. Шон сияет на приёмах, а я числюсь его самым дорогим аксессуаром с идеальной осанкой и выверенной улыбкой.

Я люблю его. Но если с Матвеем это был пожар, в котором я сгорала без остатка, то с Шоном я скорее позволяю себе быть любимой — и в этом нахожу покой. Мой психолог говорит, что в крепкой паре один всегда должен быть "тихой гаванью", иначе взаимное безумие просто выжжет обоих. Я верю в это, потому что испытала это на себе.

Матвей был моей первой, болезненной зависимостью: мы вспыхнули мгновенно и сгорели дотла, оставив после себя лишь пепел. С Шоном всё иначе. Наша любовь не ослепляет, она согревает — плавно, медленно, надежно. Это не одержимость, а мой осознанный выбор. Мы вместе почти год, и когда недавно он сделал мне предложение, я ответила "Да". Не в порыве страсти, а с полным пониманием того, что именно с этим человеком я хочу строить жизнь.

Лиам берёт на себя всё, что связано с мармеладкой, в равной со мной степени и делает это так естественно, будто где-то в параллельной реальности именно он и должен был стать центром нашей маленькой вселенной. Лучшего отца для Эмс и желать нельзя. Вот только любовь наша платоническая и никогда не преобразится во что-то большее…

Поражаюсь его способности всё успевать: он проверяет счета и поставки между партиями, в кукольный чай контролирует персонал так, что в доме всегда порядок без истерик, надрыва, и в итоге именно его спокойная, собранная энергия позволяет мне засыпать без привычного страха, что, если я на секунду ослаблю хватку, всё снова посыплется.