Меня несёт. Я больше ничего не соображаю, не могу остановиться.

В какой момент отпустила все тормоза — уже не скажу.

Одно знаю точно.

Мне мало этого контакта…

Мало его вкуса…

Мало Матвея…

Запрокинув голову, выдыхая облачко пара. Его пальцы ведут неспешные, издевательские круги по краю ареолы — соски мгновенно каменеют, болезненно царапаясь о нежное кружево бра. Пока одна рука сводит меня с ума сверху, вторая бесцеремонно рвёт дистанцию под юбкой, вжимаясь в самую суть. Захлёбываюсь стонами, не до конца понимая, протестую я или прошу добавки.

— Пробуем ещё раз, немного перефразирую… Ты скучаешь по мне? — рычит чудовище, больно стискивая оголившуюся ягодицу, вжимаясь в меня возбуждённым пахом. Он больше стал или я за эти годы забыла габариты? Господи, не о том думаю…

— Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!

Мои слова повисают в холодном воздухе террасы — он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.

Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется — сейчас треснут кости.

В глубине зрачков расползается чернота.

— Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.

Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова — очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.

Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.

И не пытаюсь его остановить.

Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.

Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.

Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…

Но я врастаю в пол, мечтая только об одном — почувствовать его снова.

— А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?

Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.

Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.

— Маленькая лгунья… — его зубы остро впиваются в ключицу. — Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?

Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.

— Боже, Мо… — стон срывается сам.

И в этот момент я понимаю: он победил.

Его не остановили мои слова о любви к другому — они только раззадорили его.

Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.

И самое сокрушительное— я не хочу, чтобы он останавливался.

Это неправильно.

Так не бывает.

Я не верю, что можно вот так — с пол-оборота — кончить от рук и хриплого голоса.

Внутри всё плавится, превращаясь в густой, тягучий мёд.

Он капает с его пальцев, пачкает мои бёдра.

Каждое движение — жадное, выверенное, точное.

Это не ласка. Это экзекуция.

Стыд мешается с животным восторгом.

Я вцепляюсь в его плечи так, что белеют костяшки.

Ещё секунда — и я разлечусь на куски.

Подтверждая всё, что он только что выхрипел.

Его.

До последней капли.

Но ему я в этом не признаюсь.

Резкий звук открывающейся двери и чей-то пьяный смех из лаунджа бьют по ушам холодным душем. Я отлетаю от Матвея так резко, что едва не заваливаюсь. Воздух обжигает холодном, а реальность кажется — уродливой.

Прежде чем успеваю включить мозг, рука взлетает сама.

Хлёсткий удар ладонью по его щеке звучит в тишине оглушительно.

— Не смей, — хриплю я, судорожно дёргая ворот лонгслива. Колени ходят ходуном, едва не оседаю к его ногам. — Никогда больше не смей меня трогать. Слышишь?

Матвей и виду не подал, даже не шелохнулся. Удар лишь слегка мазнул по лицу, будто это был не выпад взбешённой женщины, а касание ветки скажем.

Пугающе плавно Аристов возвращает голову в упор вонзая взгляд. На его скуле наливается багровое клеймо моего бессилия. В глазах вместо обиды плещется концентрированный азарт, а на губах хищный, предвкушающий оскал. Он в восторге, ведь я наконец-то перестала притворяться фарфоровой куклой.

— А у тебя тяжёлая рука, Жвачка, — выдыхает как приговор. — Зря ты это сделала. Теперь я просто обязан дать сдачи, довести тебя до края.

Медленно слизывая капельку крови с разбитой губы, закрепляет.

— На будущее, научись лучше скрывать реакции своего тела. Оно тебя подводит.

Я разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к дверям, к Шону, но, поймав своё отражение в стекле — ошарашенное лицо, лихорадочный блеск глаз и поплывшую помаду, — резко торможу.

Возвращение к свету и людям отменяется.

В таком виде я не будущая «миссис Миллер», а живое доказательство преступления. Губы до сих пор горят, а между ног пульсирует влажное, постыдное предательство собственного организма и неполной удовлетворённости.

Мне нужно исчезнуть.

Сейчас же.

11

Дрожащие пальцы скользят по экрану в поисках нужного контакта.

Чёрт…

Бубню себе под нос, никак не принимая реальность, в которой снова появился Матвей.

«Sho» .

— Sho, I’m sorry, I feel terrible. I’m going to catch a cab and head home. Please apologize to everyone for me. Tell them I had to rush off to see Emmy, or better yet—say the dog got sick and I have to take it to the vet. 😅😘

(Шо, прости, я ужасно себя чувствую. Сейчас поймаю такси и поеду домой. Извинись за меня перед всеми. Скажи, что мне срочно пришлось уехать к Эмми, а лучше — что у нас собака заболела и нужно ехать к ветеринару.😅😘)

Никакой собаки, конечно же, нет. А при мысли о дочке хочется разрыдаться. Почему-то кажется, что мой поступок нечестен именно по отношению к ней.

Боже мой, Эмми… какая же я дура.

Передо мной снова карие глаза её отца, затянутые похотью. Где была моя голова, когда я так любезно раздвигала ноги навстречу ласкам Аристова?

— Wait, let me come with you.

(Подожди, давай я поеду с тобой.)

Этого ещё не хватало.

— It’s okay, stay. This night is important for you. I’m so sorry again.

( Всё в порядке, останься. Этот вечер для тебя важен. Ещё раз прости меня.)

— Alright, text me when you get home. Love you, babe.

(Ладно, напиши, как будешь дома. Люблю тебя, детка.)

Ничего не отвечая, блокирую экран и заваливаюсь на заднее сиденье такси. Диктую адрес на автомате, как робот, и отворачиваюсь к окну.

Прижавшись лбом к ледяному стеклу, пытаюсь унять гул в голове. Мысли роятся внутри, как испуганный улей: неужели спустя столько лет он всё ещё?.. Нет. Бред. Не может быть.

Он просто тешил своё самолюбие, а я, как последняя идиотка, опять была готова вывернуться перед ним наизнанку, поднося все свои слабости на блюдечке. То, как он смотрел там, на террасе… в его действиях не было ничего, кроме привычной издёвки.

На секунду мне, конечно, показалось, будто он не играл. Что ему действительно было нужно услышать от меня признание. Но это был лишь краткий миг.

В горле встаёт колючий ком.

Если я нужна тебе, Аристов, то какого чёрта ты молчал столько лет? Почему сейчас возник, когда я по крупицам возвела новую жизнь и почти научилась не оглядываться?

Всё это чертовски не вовремя. Слишком поздно для правды и слишком больно для очередной лжи.

В машине тихо. Дребезжание шин, еле слышимое дыхание водителя, разбавляющее радиоволну — каждый вдох для меня маленький подвиг. Стараюсь вытеснить ненужные образы из головы, но они как тень — скользят за мной, цепляясь за щиколотки, спину, руки.